IPB

Здравствуйте, Гость ( Авторизация | Регистрация )

ОтветитьСоздать новую темуСоздать новое голосование

Схематически · [ Стандартно ] · Линейно

> Средневековая Исландия

Kryvonis
post Aug 28 2012, 20:12
Создана #1


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Предлагаю обсудить историю средневековой Исландии.
http://www.geografia.ru/midiceland.html
В Гидах Цивилизаций еще была издана книга Режи Буайе.

Сообщение отредактировано Kryvonis: Aug 28 2012, 20:13
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:37
Создана #2


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Бьёрн Торстейнссон
Исландские саги и историческая действительность
http://norse.ulver.com/articles/thorsteinsson.html
Когда я был на конгрессе скандинавских историков в Орхусе летом 1957 г., мне попала в руки интересная книга — второй выпуск «Скандинавского сборника».

Этот сборник с большим удовлетворением был принят всеми, кто занимается гуманитарными науками в скандинавских странах. В нем опубликованы основные работы в области скандинавоведения в СССР с резюме на шведском и эстонском языках, что создает для нас, не знающих русского языка, возможность узнать о содержании опубликованных работ. Меня лично, вполне естественно, заинтересовала в первую очередь статья о Харальде Прекрасноволосом. По-видимому, ее автор считает, что исландские саги — довольно достоверные исторические источники. Он ссылается при этом на мою книгу «Исландская республика»[1], но, кажется, не соглашается с моим утверждением, что исландские саги следует прежде всего рассматривать как источники об исландском обществе лишь для периода написания самих саг. К сожалению, я не имею возможности в короткой статье привести все аргументы в подтверждение этого моего убеждения, которое разделяют и многие другие ученые в этой области, но я хотел бы представить моим читателям некоторые замечания и новый взгляд на исландские саги, что, возможно, изменит точку зрения некоторых историков на исландские саги как источник. В связи с этим я хочу заметить, что издание в Советском Союзе трех исландских саг на русском языке еще более поощряет меня написать эту работу.

Исландские саги, или в данном случае — саги об исландцах — это научный термин, обозначающий определенную отрасль литературы. Кто был автором caг — неизвестно. Их персонажи — исландцы, жившие в эпоху расцвета первой исландской республики с 930 по 1030 г., а написаны они в период с 1180 г. до середины XIV века. Классическим периодом исландских саг является XII век. Саги написаны в реалистическом стиле, психологически правдоподобны, логически правильны, но их историческая достоверность подчиняется законам искусства. Слово «сага» — исландское понятие, которое обозначает рассказ о событиях или же сам процесс развития событий, но никак не совпадает с понятием «история» или «наука».

Исландцы приняли христианство на альтинге в 1000 году, и уже в XI веке книги религиозного содержания писались на исландском языке; но эти книги не сохранились. В начале XII века были написаны работы первого исландского историка Семунда Сигфуссона, прозванного Мудрым (1056–1133). Он первым из скандинавов учился во Франции. После возвращения домой он стал одним из влиятельнейших хавдингов страны, женил своего сына на норвежской принцессе, чтобы усилить знатность своего рода и увеличить его влияние. Он написал «Перечень норвежских королей» — короткую книгу о королях Норвегии до 1047 г. Эта книга была написана по-латыни и также не дошла до нас.

Но не Семунд считается отцом исландской литературы, а его современник, Ари Мудрый Торгильссон (1067–1168). В течение 1123–1133 годов Ари написал краткую историю Исландии — «Книгу об исландцах». Там он разделил историю Исландии на эпохи по «Перечню норвежских королей». Это не понравилось исландским епископам, которые в то время были наиболее влиятельными правителями страны. Тогда Ари составил новую книгу, где он опустил почти совсем биографии королей, а свою хронологию стал выводить из периодов пребывания у власти законоговорителей и епископов. Ари отбирает свои источники с особенной тщательностью и неизменно ссылается на них.

В течение зимы 1117–1118 гг. записываются исландские законы.

В источнике, относящемся к середине XII в., указывается, что тогда пишутся в Исландии книги о законах, родословные, переводы христианских книг и рассказы о святых, «а также та мудрая наука, которую Ари Торгильссон в книгах запечатлел с разумностью мудреца»[2]. Ари написал также книги по генеалогии, и существуют сильные доводы в пользу того, что он же написал так называемую «Книгу о заселении» (Landnamabók). Эта книга — самая своеобразная книга на исландском языке и в мировой литературе, насколько я знаю, нет ничего подобного, кроме как только у маори в Новой Зеландии[3]. «Книга о заселении» рассказывает об обнаружении Исландии и о заселении каждой части страны. В ней содержится много сведений о родственных связях исландцев, а также короткие рассказы о событиях в Исландии в эпоху заселения (370–930). В «Книге о заселении» содержатся исторические факты, составляющие основу исландских саг, и из книги явствует, что эти факты зачастую довольно бедны. «Книга о заселении» существует в нескольких вариантах, ибо вплоть до XIV века к ней делались добавления.

До середины XII века новых исторических произведений в Исландии еще не писали. Около 1170 г. исландец Эйрик Оддссон написал книгу о норвежских королях эпохи 1130–1161 гг. (последняя дата не точна). Эта книга не сохранилась, лишь ее отрывки приведены в других произведениях. Называется она «Спинной хребет» (Hryggjarstykki), и об авторе известно лишь то, что он долго проживал в Норвегии. Эйрик впервые записывает исландский разговорный язык, подробный рассказ на исландском языке. В то же время (1160–1185) написана книга об Олаве Святом «rex perpetuus Norvegiae». Церковь особенно чтила память этого короля, распространившего христианство, и эту книгу написал, конечно, церковник для укрепления царства божьего на земле, но имени его мы не знаем, и сохранились лишь отдельные отрывки этой работы. И этот безымянный автор и Эйрик Оддссон заявляют, что они поддерживают направление Ари Мудрого в историографии, и, по их словам, они записывают лишь то, что они получили из достоверных источников. Однако такое «критическое источниковедение» имеет довольно слабое значение, когда пишется история святого. Около 1180 года норвежский монах Теодрикус пишет работу «Historia de antiquitate regum Norvegiensium». Книга рассказывает о биографиях королей Норвегии, начиная с Харальда Прекрасноволосого до 1130 года. Автор говорит, что не хочет говорить о событиях, происходивших после этого года, ибо тогда были совершены тяжкие преступления и убийства. Он говорит, что его источниками являются исландцы, и если в книге содержатся ошибки, то это исключительно по их вине. Теодрикус говорит, что он — первый историк в Норвегии, а его работу можно расценивать наряду с современными ему европейскими хрониками.

Вскоре после того, как Теодрикус закончил свою книгу, в Норвегию прибыл и жил там (в 1185–1188 гг.) Карл Йонссон (умер в 1213 г.), аббат самого древнего исландского монастыря на Тингэйрар. Там он пишет на исландском языке биографию короля Сверрира Сигурдссона по указаниям самого короля. Сверрир умер в 1202 г., и Карл закончил его биографию позже, у себя в Исландии.

Примерно ок. 1170 г. королевская и церковная власти в Норвегии стали пытаться увеличить свое влияние в Исландии. Из-за этого отношения между странами стали напряженными, и архиепископ проклял главных хавдингов исландцев. Трудно предположить, что случилось бы, если бы фарерский священник Сверрир Сигурдссон не приехал бы в это время в Норвегию и не сделался бы руководителем восставших. Он одержал победу, приобрел власть, выгнал архиепископа из страны. Сверрир так ослабил власть королей и церкви в Норвегии, что в течение нескольких десятков лет она уже не могла достигнуть прежней силы. Папа римский проклял Сверрира, но он все-таки остался у власти и стал популярным среди исландцев благодаря своим подвигам, ибо он временно ликвидировал иностранное вмешательство в исландские дела. «Сага о Сверрире» — одно из первых художественных прозаических произведений в исландской литературе. Она написана как поддержка для получившего папское проклятие короля, как знак благодарности исландцев за оказанную им помощь со стороны короля.

В это же время в Норвегии был написан и «Очерк истории норвежских королей», охватывавший период с IX века до Сверрира. Считают, что Сверрир сам велел написать эту книгу в качестве введения к своей биографии.

В то же время, когда Карл написал сагу о Сверрире, в окрестностях монастыря на Тингэйрар написана и первая чисто исландская сага «Сага о сражении в горах» (Heitarvigasaga). Манера повествования в ней очень проста. Около 1200 года написана также «Сага о названных братьях», вторая из старших исландских саг. Она рассказывает о названных братьях — Торгейре Хаварссоне и Тормоде Бессасоне, который был героем и придворным поэтом Олава Святого. Эта сага является как бы добавлением к саге об Олаве Святом, как ясно видно из нее самой. Там больше церковного красноречия, чем в других исландских сагах, и ее герой Торгейр Хаварссон — один из наиболее непривлекательных персонажей всех саг. Из «Саги о названных братьях» и «Саги о святом Олаве» Халльдор Кильян Лакснесс черпает материал для своего романа «Герпла», в котором писатель мастерски описывает ничтожность военщины и походов викингов в противоположность счастью и благополучию мирного труженика.

Хотя святой Олав был великим борцом за дело бога, его тезка Олав Трюггвасон сделал гораздо больше в пользу дела божья в Исландии, ибо он, собственно, добился того, что исландцы распростились с язычеством и приняли христианство. Об этом интересном викинге два монаха на Тингэйрар написали саги по латыни. Одд Сноррасон. как считают, закончил свою сагу около 1190 г., а Гуннлауг Лейфссон (умер в 1218 г.) переделал эту работу несколько позже и прибавил рассказы об исландских событиях, между прочим, о принятии христианства в Исландии. Эти почтенные монахи пишут в гораздо более подлинном церковном стиле, чем их аббат Карл Йонссон. Они доверчивы и мало что критикуют, как полагается авторам святых книг. Гуннлауг написал также по-латыни историю исландского святого, покойного Йона Эгмундссона, епископа в Хоуларе. Все эти латинские книги потерялись, но их содержание сохранилось в переводах. Гуннлауг перевел также некоторые исторические и церковные книги.

Около 1200 г. в Исландии впервые вводится поклонение своим святым. Они не канонизируются папой римским, а поклонение им вводится законом на альтинге. В 1199 г. на альтинге было зачитано свидетельство о деяниях Торлака Торхалльссона (умер в 1193 г.), и тогда же его зачислили в число святых. Несколько позднее была составлена история этого святого. «Сага о Торлаке» явилась первой книгой, написанной о современных автору событиях, ибо неизвестный автор знал Торлака лично. После этого исландцы пишут ряд саг о своих епископах. Вслед за «Сагой о Торлаке» была написана сага о епископах в Скальхольте, т. н. Хунгурвака. Когда сага о божьем короле Олаве Трюггвасоне стала известной в Хунатинге[4], неизвестный автор написал как бы добавление к ней «Сагу о Халльфреде беспокойном скальде», который был главным придворным поэтом короля Олава.

Некоторые не были удовлетворены историей Олава Трюггвасона, написанной в XII веке, и поэтому в начале XIII в. были написаны еще две объемистые саги об этом неинтересном святом. Кроме того, исландцы в это время написали саги и о многих других королях Норвегии, сагу о князьях Оркнейских островов и сагу о фарерцах. Около 1220 г. написана довольно большая книга об истории норвежских королей в 1035–1177 гг. Эта книга известна под названием «Книга в полусгнившем переплете», ибо она дошла до нас только в одной плохо сохранившейся рукописи. Саги, содержащиеся в ней, являются наиболее развитыми по стилю и манере повествования во всей исландской литературе, существовавшей до тех пор. Среди саг о королях вплетено около 30 коротких рассказов об исландцах, посещавших норвежских королей. Некоторые из этих рассказов можно считать чуть ли не самыми большими драгоценностями исландской древней литературы. Таковы, например «Рассказ об Аудуне из Западных фьордов», «Рассказ о Халльдоре сыне Снорри» и «Рассказ о Хрейдаре Глупом»[5].

Кроме этих книг исландцы составили, начиная с возникновения литературы в стране, целые кучи стихотворений о святых и королях на земле и на небе, о языческих божествах и древних героях, о повседневном труде и о ссорах с соседями — и, конечно, о своих возлюбленных. Они также писали и переводили большое количество всяких церковных книг, год написания которых трудно определить. Уже к 1220 году много раз распахивалась и засевалась литературная почва Исландии, и оставалось лишь ожидать появления гения. И он появился.

Снорри Стурлусон — первый исландский писатель, о котором мы имеем подробные сведения. Он родился в 1179 году, был сыном смохавдннга у Брейдафьордура, в Западной Исландии. В это время в Исландии существовало два семейства стурхавдингов. Им принадлежали просторные земли, и кроме того они прихватили еще большие богатства церкви, которой управляли в силу духовного образования. Оба эти семейства захватили власть и богатство в Южной Исландии, самой плодородной части страны. Хойкдайлир в Арнестинги были старшими из этих семейств, их предки, Мосфеллингар, поняли, что страх божий является полезным во многих отношениях и взяли на себя инициативу ввести христианство в Исландии в 1000 году. Они считали себя родственниками королей Норвегии, посылали своих сыновей учиться в другие Скандинавские страны и в Германию, создали первые школы в Исландии и из их среды вышли первые епископы в стране. Используя церковь как орудие власти, они добились того, что народ платил им дань.

Другое семейство — Оддаверяр, из юго-восточной части Исландии, выступает в качестве хавдингов (около 1100 г.) во главе с Семундом Мудрым, о котором шла речь выше. Вначале они не были столь знатными и влиятельными, чтобы сравниться с Хойкдайлирами, по, по-видимому, они умели с большей хитростью, чем кто-либо другой, добиваться богатства и влияния. Оддаверяры посылали своих сыновей учиться во Францию и Англию; Семунд поднял престиж и усилил влияние семейства, женив своего сына на норвежской принцессе. В их имении — Одди — и начинается в Исландии писание книг о королях. Там были написаны книги о королях Норвегии, Дании и о князьях Оркнейских островов[6].

Хойкдайлиры, наоборот, делали больший упор на церковную литературу. У них были написаны книги о грамматике, о святых и епископах. Ари Мудрый, автор первой истории Исландии, был их воспитанником. Главы этих семейств стали считать себя как бы некими владетелями в Исландии и время от времени приобретали решающее влияние в управлении страной.

В северной части страны главные центры культуры были в Хоуларе, в долине Хьяльтадалур и в монастыре на Тингейрар. В XII веке самая лучшая школа в Исландии находилась в Хоуларе. Там работали иностранные преподаватели, например, из Франции, и там были сделаны некоторые астрономические открытия. На Тингейрар был главный центр литературы, как было отмечено выше. В этих местах, где развивалась исландская культура — царствуют европейские культурные традиции, и писатели в этих местах — Семунд, Ари, Одд, Карл, Гуннлауг и многие другие усвоили традиции литературы зарубежных стран и имеют многих предшественников в других странах.

Те попытки написать исландские саги, которые были сделаны до 1200 года, были связаны с биографиями королей, и имеют глубокие корни в духовной литературе того времени. Конечно, исключено, чтобы саги о королях образовались сначала в устной форме. Они написаны представителями духовенства во имя славы бога и властителей. Но очень может быть, что многие из тех рассказов, которые связываются с сагами о королях, сначала были сочинены в устной форме и были потом записаны в той форме, в которой они ходили среди исландского народа. В большинстве этих рассказов чувствуется другой дух, чем в литературе высших классов. В них говорится о мужестве простых сыновей бондов, об отношении их к королям и князьям.

Вне тех областей на юге, где правили аристократические семейства, управляли смохавдинги, рассеянные по всей стране. Их власть была связана с остатками древнего родового строя. Стурла Тордарсон, отец Снорри, ссорился с аристократией на юге, и, конечно, терпел поражение в этих ссорах. В конце концов Оддаверяры сделали Стурлу своим сторонником и взяли его сына Снорри к себе в качестве воспитанника. В Одди Снорри получил хорошее образование, ибо там был крупный центр науки, а целью Оддаверяров было несомненно сделать Снорри впоследствии хавдингом на западе страны и своим союзником. Когда ему было двадцать лет, он женился на одной из богатейших женщин страны, на дочери хавдинга в Боргарфьордуре, и у них обоих составилось богатое хозяйство. Когда молодой и талантливый хавдинг переселился на Запад, смохавдинги в той части страны старались всячески усилить его власть. Сами они имели незначительное влияние на тингах, в то время как руководитель Оддаверяров обладал решающим голосом при решении дел во второй половине XII века. Смохавдинги, по-видимому, поняли, как обстоит дело с демократией в стране, и они стали передавать или даже продавать Снорри свою власть в Западной Исландии, чтобы сконцентрировать всю ее в его руках и усилить сопротивление против стурхавдингов на юге. Сначала Оддаверяры смотрели на усиление Снорри благожелательно, и в 1215 г. его избирают законоговорителем, то есть, председателем альтинга. В следующем году Снорри прибыл на альтинг с большой армией, и тогда Оддаверярам показалось, что их воспитанник стал слишком большим. А после этого развитие пошло в таком направлении, что род Снорри — Стурлунги — стал бороться со старыми крупными хавдингами Юга за власть и богатство. Эта борьба приняла довольно жестокие формы и длилась тридцать лет — в так называемую эпоху Стурлунгов (1235–1264). Примерно к 1220 году Стурлунги приобрели большие земельные владения, а в эпоху Стурлунгов они прибегли к помощи норвежского короля, чтобы приобрести абсолютную власть в Исландии. Однако их отношение к королевской власти было противоречивым. Хойкдайлиры были древним аристократическим семейством и использовали это обстоятельство во внутренней и внешней политике. Стурлунги, наоборот, только недавно приобрели власть и им не хватало всего того влияния, которое придавали Хойкдайлирам знатность, долголетнее пребывание у власти и духовное образование. Стурлунги не могли вести своего происхождения от церковных хавдингов и от иностранных князей, они должны были быть знатными в силу своих личных качеств и в силу качеств исландских бондов, своих предков.

Их отношение к королевской власти было противоречивым — их то тянуло к королям, то к исландской республике, древней демократии родового строя, и эта противоречивость стала движущей силой едва ли не самой оригинальной литературы в Западной Европе.

Хеймскрингла — главная работа Снорри Стурлусона. Эта книга является историей норвежских королей с самого начала и до прихода к власти Сверрира Сигурдссона в 1177 г. В этой книге Снорри безжалостно срывает ореол святости с христианских королей и обращает внимание на их узурпацию власти и на нарушение ими священного мира. В романе «Герпла» X. К. Лакснесс следует образцу Снорри, обнажая неприкрытую действительность эпохи викингов. Крупные бонды пользуются симпатией у Снорри, а святого Олава он трактует совершенно реалистически. Но Снорри не еретик, а художник, и поэтому свет и тени сочетаются в его работах. По сей день идут споры о сущности его героев: были ли они просто-напросто злодеями или же в них было нечто грандиозное? Снорри первым объяснил заселение Исландии фактом вынужденной эмиграции норвежцев на запад через океан из-за угнетения со стороны короля Норвегии.

Снорри приписывают некоторые части «Книги в полусгнившем переплете» и «Саги об Эгиле». Эгиль Скалла-Гримссон был одним из предков его и других хавдингов на западе Исландии. Эгиль — герой саги — великий поэт, и в саге о нем содержатся некоторые стихотворения, которые приписывают ему, но, конечно, очень сомнительно, что Эгиль сам написал все эти стихи. Эгиль — историческое лицо, но в достоверных источниках просто упоминается лишь его имя. В руках же Снорри Эгиль становится исландским национальным героем, человеком, который убивает принцев и всегда одерживает победу в своих сражениях с властителями на земле и на небе. Эгиль выдвигается вопреки влиянию южно-исландской аристократии, он является гордостью жителей западной Исландии: язычник, крестьянин-поэт, не допускавший, чтобы его угнетали. Несмотря на то, что Снори значительно увеличил свою власть и богатство, он становится со временем как бы противоположным полюсом в исландском обществе по отношению к представителю Хойкдайлиров — Гицуру Торвальдссону. С одной стороны, знатный, консервативный, крупный хавдинг, применявший любые средства для достижения цели, не уважавший ни обещаний, ни обязательств, поставивший себя в ряды иностранных князей, с другой стороны, недавно разбогатевший, высокообразованный и радикальный крупный хавдинг, который поставил себя в ряды крупных бондов и действовал как глава исландской республики в течение довольно длительного периода. Снорри вовсе не был военным руководителем, как и другие предшествовавшие ему законоговорители. Он хотел, быть хавдингом в силу популярности среди народа, а не в силу насилия и угнетения, и пользоваться уважением народа, как руководитель родового общества, без надобности царствовать над ним. Норвежская монархия и Гицур Торвальдссон «наградили» Снорри за его литературную и общественную деятельность, убив его в его собственном доме в Рейкхольте (Боргарфьордур, Западная Исландия) в 1241 году. Более тяжкого преступления не было совершено в Исландии в течение всей ее истории[7].

Считают, что «Сага об Эгиле» написана около 1220 г. В тот же период под руководством Снорри написана другая крупная сага — «Сага о людях из Оружейного фьорда», а «Сага о Вигаглупе» написана немного позже в Эйярфьордуре (Северная Исландия), так сказать, в родовом округе Стурлунгов. Этими крупными сагами начинается исландская оппозиционная литература, и одна крупная работа следует за другой как раз в тех частях страны, где утвердилась власть Стурлунгов. Область вокруг Брейдифьордура называли образно Аттикой Исландии. Там начинается направление своего рода исландской эпохи Возрождения в литературе — за двести с лишним лет до того, как это направление появляется на континенте Европы. Снорри написал также Эдду — учебник по древней исландской мифологии и по древнему искусству стихосложения. Но исландское Возрождение возникло преждевременно. Власть королей и церкви была до такой степени сильной, что остатки древнего родового строя в Исландии не могли ее преодолеть, и эта оппозиционная исландская литература не имела заметного влияния за пределами Исландии.

Каждый, кто хочет выяснить себе сущность исландских саг, причины их появления и оригинальность, должен понять, что они являются реалистической литературой определенного общественного строя, целеустремленной в своей проповеди, вызванной необходимостью оппозиции и борьбы против всевластия королей и церкви и их классовой пропаганды, направляющей все свои силы против последних оплотов древнего свободного родового строя. Они выдуманы, но повествование держится обычно в тех рамках, которые не извращают представлений того времени о героической эпохе.

Известный англо-американский поэт В. X. Одэн правильно указывает на реализм как сущность исландских саг в своей рецензии в «Нью Стейтсмен энд нейшн» от 3 ноября 1956 г. Он пишет, между прочим, следующее: «Общественный реализм не является, конечно, единственно и неизбежно самым лучшим видом литературы. Но, по-видимому, он развивался в последнюю очередь, и соответственно этому является, наверное, наиболее развитым.

Исландские саги одно из самых выдающихся явлений в истории культуры не потому, что они являются такими хорошими, но благодаря той доброте, которую они выражают. Если бы исландцы средних веков продолжали писать эпические поэмы, как «Малдонское сражение» или же стали писать баллады, мы могли бы отдать им равное почтение, но мы не были бы так удивлены. То, что они, однако, проделали, это было создание общественно-реалистической литературы много веков до того, как были сделаны попытки в этом направлении в других частях Европы, и такого качества, которое, в известных пределах, никогда еще никто не превзошел».

Одэн не видит, чем вызван этот реализм. В середине средних веков, в период процветания католической церковной власти, высшие классы целеустремленно стараются сбить с толку разумное мышление народа, окутать угнетающее государство высших классов теологическим ореолом, сделать народ беспомощным и страдающим от божьей власти. В «Конунгсскугшау» («Королевское зерцало»), своего рода энциклопедии для сыновей крупных князей в Норвегии, написанной около 1260 г., говорится, что «глупый народ считает, что король ему назначен врагами». Политическая идеология королевской и церковной власти была господствующей в средние века, а народ в Исландии, как и в других странах, не имел стройкой идеологии в своей борьбе против наступления враждебной ему власти феодалов в XII и XIII вв., хотя древний родовой строи был еще живой действительностью. В XII и XIII вв. существовал еще всеобщий тинг (альтинг) в Исландии; там существовали древние учреждения родового строя, и чужая пропаганда феодальной власти совсем не чувствовалась вне тех областей на юге, где господствовали семейства хавдингов. Эти учреждения, тинги, и воспоминания о древней свободе становятся для тех исландцев, которые не подчинились крупным хавдингам, движущей силой в политической борьбе, откуда они черпают образцы, противопоставляемые героям феодального строя. Большинство народов имеет предания о так называемой героической эпохе, но исландские саги нельзя классифицировать наряду с подобными преданиями, за весьма и весьма редкими исключениями. Они имеют скорее гораздо больше родства с греческими трагедиями, чем с Илиадой Гомера и с пьесами Шекспира, чем с «Поэмой о Бьольфе». Еще по сей день спорят о том, в какой степени греческие трагедии отражают политическую борьбу в Афинах в период их создания, но все согласятся с тем, что греческие трагедии, пьесы Шекспира и саги об исландцах вызваны противоречиями того общества, в котором они появились. Некоторые ученые, как, например, Барди Гудмундссон объясняют почти все моменты «Саги о Ньяле» отражением политических событий в Исландии в середине XIII века. Он считает, что эта сага является как бы ключом к пониманию этого века, но опирается в незначительной степени на события древности. Другие ученые пришли к такому же выводу относительно других саг об исландцах. Хотя сюжет некоторых из этих саг взят из героической эпохи, но они ясно и отчетливо отмежевываются от обычной литературы, повествующей о событиях героической эпохи, например, от исландских саг и героях так называемых Древних car, от поэм Эдды, греческих и германских поэм о героях и т. д. То, что отличает эти отрасли литературы друг от друга, то, что делает их непохожими на другие, — и есть общественный реализм исландских car.

В указанной рецензии Одэн говорит по поводу этого следующее:

«Хотя мы не считаем, что в совершенно определенных, специфических условиях исландцы непременно должны были писать именно так, как они писали, имеет полный смысл обратить внимание на те своеобразные особенности их жизни, которые отличали их от остальных европейских народов того времени. Большинство переселенцев были аристократического происхождения и покинули Скандинавию потому, что не хотели ни господствовать, ни быть подчиненными, а лишь стремились к независимости. Они наследовали военный характер своего класса, но воевать против подчиненных народов или завоевывать их не было более их профессией. Время от времени они предпринимали пиратские налеты, но и такие экспедиции были лишь интермедией в их повседневной жизни, в которой основное место занимали обработка земли и рыболовство. Некоторые, может быть, имели хутора побольше, чем другие, но не было никаких крупных феодальных землевладельцев, имеющих частное военное формирование (дружину). Упоминается о существовании рабов, но не упоминается о существовании праздного класса, который считает труд ниже своего достоинства. В условиях жизни на маленьком, не очень плодородном острове, далеко от главных центров политической, религиозной и интеллектуальной деятельности, их интересы неизбежно становились ограниченными. В Исландии все до некоторой степени знали друг друга, и мировые события вызывали у исландцев меньше интереса, чем поступки соседей.

Предполагая, что писатель сам желал писать в общественно-реалистическом стиле, следует признать, что он легче мог достичь успеха именно в таком обществе, как исландское, чем в ином, большем по размерам и менее однородном, ибо писатель, стремящийся к отражению социальной действительности, должен описывать такую жизнь, которую он знает непосредственно и лично. Если он делает попытку писать о людях и обществах, которых он собственно не знает, он будет или писать стандартно или производить безжизненную и громоздкую документацию. Повсюду в сагах чувствуется непосредственный опыт. В литературе тех обществ, где имеется класс слуг и рабов, члены низших классов изображаются или как верные слуги своих хозяев или как комические жулики; или же они совсем игнорируются, как, например, в «Courtly Romances». А раб Мелькольв в «Саге о Ньяле» — такая же реальная личность, как его хозяйка Халльгерд».

Уже издавна считается истиной та версия исландской древней литературы, что норвежские переселенцы, переплывшие океан и прибывшие в Исландию около 900 года, были некой избранной частью норвежского народа — creme de la creme — сливки сливок норвежской искусности и знатности. В «Книге о заселении», в родовых сагах и в сагах об исландцах факты о знании и изобретательности приводятся для того, чтобы доказать, что герои, о которых идет речь, — знатного происхождения, в качестве их предков указываются короли, князья и другие знатные люди, но часто автор ограничивается просто утверждением, что предки героя были знатными. В одном месте в «Книге о заселении» упоминается, что знание своих родословных необходимо исландцам, чтобы доказать, что они не происходят от рабов и безродных проходимцев, эмигрировавших из Норвегии в эпоху Харальда Прекрасноволосого. Многие литературоведы в наши дни довольно невысокого мнения о родословных, но в свое время родословные были неотъемлемой частью литературы. Они — наследство древнего родового строя, и бонды пользуются этим наследством в XII и XIII веках, чтобы доказать, что они свободные люди. Это в значительной степени удается в Исландии, ибо в тот период феодальная власть была там слаба и там существовали еще многие учреждения родового общества. Уверенность в собственном высоком достоинстве стала в течение веков одним из самых драгоценных моментов культурного наследия исландского народа. В условиях иностранного угнетения со стороны датчан народ никогда не забывал, что его предки были знатными, свободными людьми ' и что, следовательно, народ имеет полное право жить свободно и независимо в своей стране. Эта уверенность и привязанность к своим предкам ясно проявляется у Йоуна Хреггвидссона в романе X. К. Лакснесса «Исландский колокол».

Братья исландских бондов по классу в других странах Европы не обладали такими благоприятными условиями. Крестьяне находились там под ярмом эксплуататорских классов. В книге «The English Rising of 1381» авторы Р. X. Хилтон и X. Фаган пишут[8]: «Наиболее ранним из известных нам в XIII в. случаев, когда крестьянство оказывало сопротивление повышению рент, являлись, как и следовало ожидать, выступления отдельных крестьян против своих лордов. Во многих манорах лорды пытались увеличить отработочные повинности и другие формы ренты. Лишь немногие, бесспорно свободные по своему юридическому статусу крестьяне в состоянии были оказать сопротивление повышению рент. Они имели право бороться против этого, прибегая к королевским судам, и феодалам трудно было оспаривать покоившиеся на обычае размеры ренты свободного крестьянина. Вилланы же не имели права обращаться с жалобами на своего лорда в королевский суд и были отданы на произвол лорда и его манориальной курии, если только они не могли оказать действительного коллективного сопротивления. Однако отнюдь не все крестьяне признавали, что они являются бесспорно несвободными, поэтому борьба за ренту предстает на первых этапах как борьба за определение личного статуса. Лорды пытались доказать, что их держатели являются юридически несвободными и потому степень эксплуатации их зависит от «воли лорда»; крестьяне же, со своей стороны, пытались доказать, что они юридически свободны или что их рента установлена на определенном фиксированном уровне в силу каких-либо других законных прав.

Поэтому в начале XIII в. в королевских судах находилось на рассмотрении бесчисленное множество дел, целью которых было определить, является ли такой-то крестьянин по своему происхождению вилланом или нет. Для этого составлялись крестьянские родословные, многие из которых были настолько длинными, что вполне могли посрамить некоторые «старинные» фамилии. Характерный пример такого рода дел упоминается в «Записной книге» знаменитого юриста XIII в. Брактона. В 1224 г. аббат монастыря Бэтл (около Гастингса, Суссекс) пытался удвоить повинности двух крестьян деревни Кроумарш в Оксфордшире. Оба крестьянина, устами одного из них, утверждали, что они свободные люди и, следовательно, повинности их не подлежат увеличению. Тогда аббат для решения дела со спорившим с ним крестьянином привел его троюродного брата, относительно которого доказано было, что он несвободный. Это оказалось решающим обстоятельством, принесшим аббату победу; в довершение аббат доказал, кроме того, что оба крестьянина выполняли вилланские повинности и работы наряду с другими крестьянами той же деревни, которые, по всеобщему признанию, были бесспорными вилланами и эксплуатация которых не была поэтому ограничена законом.

Этот и многие другие случаи приводили в конце концов к тому, что по всей Англии крестьяне многих маноров были осуждены на закрепощение и неограниченную эксплуатацию. Мы знаем об этих случаях лишь потому, что их рассматривали королевские суды. Значительно большее число таких случаев, по-видимому, не выходило за пределы манориальных курий. Движение протеста, шедшее судебным путем, не ограничивалось, однако, отказом отдельных лиц нести налагавшиеся на них тяготы. В некоторых случаях крестьяне пытались доказать, что они все — свободные люди, как это сделали крестьяне Стоутона в Лестершире в 1279 г. Лестершир был областью, густо заселенной датчанами после их вторжений в Британию. Скандинавские племена, у которых родовой строй сохранился лучше, чем у англосаксов, среди которых они поселились, создали традицию крестьянской свободы в Восточной Англии. На этом основании мужчины и женщины Стоутона утверждали, что они являются свободными «сокменами», платящими аббату Лестерского монастыря лишь денежную ренту и обязанными в определенных случаях являться в суд. Но аббат был несравненно влиятельнее в королевском суде, чем крестьяне, и имел возможность привести свидетелей, подтвердивших под присягой, что держатели аббата — вилланы. Королевские судьи всегда готовы были защищать интересы тех, кто без тени сомнения мог доказать свою свободу, ибо свободные люди были полезным и даже необходимым элементом в местном управлении. Но вместе с тем судьи сами были помещиками, эксплуатировавшими крепостных, и таким же помещиком был король. Поэтому они не желали вмешиваться в отношения между лордами и крепостными».

В сагах об исландцах не только доказывается знатное происхождение исландских бондов путем ссылок на родословные, но герои очень часто доказывают свои относительные духовные и физические способности свободного человека сражениями с королями и князьями. Этот фактор исландских саг Эйнар Ольгейрссон хорошо освещает в главе «Люди родового строя» в своей книге «Родовой строй и государственная власть в первой исландской республике», которая переведена на русский язык[9].

Многие из первопоселенцев Исландии эмигрировали из Норвегии и бежали от угнетения нарастающей власти господствующего класса, которое началось там с приходом к власти Харальда Прекрасноволосого. Они вовсе не были какими-то анархистами, не желавшими никому подчиниться, а наоборот, наиболее лояльными из всех, если только их личные права, как свободных людей, не нарушались. В период создания саг об исландцах в Исландии существуют уже и богатые земельные собственники с частной военной дружиной и праздный класс, класс не обязанный трудиться. В тех частях страны, где классовое общество достигло наивысшей степени развития, никакой оппозиционной литературы против этого восходящего класса написано не было. Саги об исландцах появляются в тех частях страны, где сопротивление всевластию феодальных семейств является наиболее ожесточенным. Исландия — большой остров площадью в 104000 км², причем горные хребты и реки разделяют страну на отдельные, почти изолированные части. Районы, где были созданы саги об исландцах, находятся как раз в тех частях на западе и на востоке страны, где управляли малые хавдннги, или иными словами — там, где родовой строй имел наиболее глубокие корни. Люди писали там именно так, как написаны саги об исландцах не потому, что у них возникало желание писать книги на основе общественного реализма, а просто потому, что их вынуждали к этому; они должны были подняться на защиту от нападения чужой классовой власти. Авторы саг пользовались тем преимуществом, что они не должны были являться на суд господствующего класса, чтобы там доказывать, что они свободные люди, как это должны были делать английские крестьяне. Исландцам удалось доказать всему миру, что они — свободный народ, и поэтому они создали исландскую республику в 1944 г.

Общественный реализм саг об исландцах «уходит своими корнями к обществу, в котором человек занимал еще главное место, а главным героем истории был трудящийся, его жизнь и труд, его горести и радости. Человек, трудящийся бонд, еще не превратился в орудие обогащения господствующего класса, еще не сделался безымянным холопом, которого можно было убивать или унижать во имя славы угнетателя», говорит Эйнар Ольгейрссон в книге «Родовой строй и государственная власть…»[10].

«Этим я не хочу сказать, что древнеисландская литература — это реалистическая литература в современном понимании, но то, что древние исландские саги видели мир менее заслоненным ученостью, более обнаженным, нежели западноевропейская литература того времени, направляли внимание более на творение, чем на творца, что было — безбожным согласно христианскому учению», говорит X. К. Лакснесс в «Заметках о древних сагах»[11].

«Средневековая западная литература воспринимает предмет, сюжет только в таком смысле, чтобы он служил для проповеди того, чем он сам не является, символизируя нечто иное», говорит Лакснесс в этой же работе. Там, где класс собственников имел решающую власть, он создал литературу в соответствии со своими классовыми интересами и задушил все другие литературы, — и таким же образом поступил в отношении религии. Исландцы XII и XIII века были настоящими христианами, но как же можно объяснить тот факт, «что в то время, как здесь (т. е. в Исландии — ред.) имеется всего больше церквей, здесь создается самая языческая литература в Европе, и Исландия является единственной страной этой части света, где языческий дух создает произведения, имеющие высокую культурную ценность?»[12]. Так спрашивает X. К. Лакснесс в вышеуказанной работе, а Эйнар Ольгейрссон отвечает в «Родовом строе и государственной власти…»: «Если мы под понятием «язычество» понимаем такое мировоззрение, где главное, центр — человек, а реализм — господствующая точка зрения, то тогда язычество продолжало быть мировоззрением исландского общества в XI и XII вв., а исландское христианство было реформой нравов, приспособленной к этому мировоззрению. Это языческое христианство или христианское язычество отличается поэтому коренным образом от христианства континента Европы, которое является орудием в руках угнетающей власти, цель которой — унижать человека и попирать его. И именно потому, что исландское христианство XI и XII веков было прежде всего «излечиванием», ликвидацией варварства, а не «болезнью» и утешительной проповедью человеческого ничтожества, оно и было столь популярным в Исландии, о чем свидетельствует множество церквей»[13].

Здесь я не буду касаться особенного положения или специфики исландского христианства в эпоху первой республики (930–1262 гг.); Эйнар Ольгейрссон подробно исследует этот вопрос в своей книге. Но я несколько подробнее рассмотрю то восстание духа, которое вызвало исландские саги, — восстание против всевластия духовенства и королей и давайте поближе рассмотрим героя саги — Эгиля Скалла-Гримссона.

Припомним, что весьма сомнительно, является ли прототипом героя саги об Эгиде подлинная личность X века, хотя имя Эгиля встречается в родословных.

X. К. Лакснесс говорит, что Эгиль Скалла-Гримссон является таким уникальным явлением «в литературе христианского народа, что нигде в Европе нет ничего ему параллельного и крайне мало сколько-нибудь похожего», и что поэтому вполне понятно, что Йоун из Груннавика (исландский ученый начала XVIII в.), когда его консультировали в качестве специалиста, по поводу саги об Эгиде, вынес решение, что «такую книгу можно, правда, печатать, но переводить нельзя». Он так заботился о репутации своей родины, что не мог допустить распространения такой клеветы об исландцах, какой является эта книга о «грубости и алчности».

Но этим, конечно, не исчерпывается характеристика Эгиля. Он сражается с мечом в руке с королем Норвегии, убивает его родных и таким образом мстит за насилие и несправедливость со стороны королевской власти по отношению к себе и к своим родным. Но исландский бонд побеждает королевскую власть не только мечом. Совершив военные подвиги, он в конце концов, попадая безоружным в руки короля Эйрика, побеждает его в силу своего духовного превосходства и с гордо поднятой головой покидает королевский дворец в Йорке. Светский король, следовательно, не смог подавить исландского бонда. Не был этого в состоянии сделать во времена Снорри и король королей, сидевший на небесном троне, которому в то время должны были поклоняться все, кроме исландского бонда. Эгиль вызывает всемогущего Одина на очную ставку и спорит с ним, пока они не примиряются, как равный с равным. В конце концов Эгиля сражает только старость, как и Тора — бога грома. Таков был народный герой, которого Стурлунги выдвигали в качестве символа в борьбе против представителей поднимающейся государственной власти в Исландии.

В период средних веков святые, ангелы и черти были такой же реальностью в области идей и в литературе развитых классовых государств, какими ныне являются герои детективных романов и кинозвезды. X. К. Лакснесс пишет, что одним из обстоятельств, которое приближает «Сагу о Ньяле» (одно из величайших произведений исландской литературы) к объективной реальности теснее, чем большинство других иностранных произведений литературы, — это то, что «естественные», а не «теологические» события, — являются главными событиями романа — и это одна из причин того, что «Сага о Ньяле» является языческой книгой, несмотря на XIII век. Ни одно из решающих событий романа не происходит вне объективного мира; в нем нет ни ангелов, ни чертей, не упоминаются даже скандинавские гиганты или призраки, если не считать некоторых видений, из которых большинство имело место перед Бряуднской битвой[14]. В романе нельзя отметить ни одного случая, когда бы лицо божественного происхождения выдвигалось бы на передний план, чтобы изменить ход событий или перенести их на небеса».

Герои средневекового романа творят благие дела во имя бога:вступают в рукопашную борьбу с язычниками и мошенниками, освобождают княгинь и знатных девушек из рук подлецов, причем бог и святые всегда находятся подле героев и оказывают им помощь, когда ее не откуда ожидать. Но в «Саге об Эгиде» мы всюду можем заметить упорное и сильное противодействие власти божества и модной литературе XIII века. Эгиль является «воинствующим пиратом и грабителем; единственной целью его нашествий, грабительских походов и рискованной деятельности при дворах королей является собирание для себя небольшого количества деньжонок… Он некрасив, он прикрывает свое лицо плащом, когда ему случается видеть свою любимую», в то время как герои тогдашней иностранной литературы — красивы и чаруют красавиц своей грациозностью. Приемы борьбы Эгиля также не более рыцарственны, чем его внешность. «Он харкает людям в лицо, ради забавы выдавливает им пальцем глаза, так что те выходят на затылок, перегрызает горло»[15], в то время как герои рыцарских легенд более эстетическим способом — сверкающими мечами разделывают людей на части. Этот бунт против всевластия церкви и светских властителей осуществлялся в тех областях Исландии, куда еще не распространилось господство крупных хавдингов; он усилился еще более в связи с тем, что крупные хавдинги выступили против тогдашнего епископа Хоуларского Гудмунда Арасона. Этот бродячий епископ, исландский Франциск Асисский был популярен среди народа; он поощрял бондов к оппозиции богу и временно ослабил влияние церкви. Путешествуя по стране, он носил с собой священные реликвии, посвящал богу колодцы и скалы (хотя некоторые высмеивали его крещения и утверждали, что не могут различить костей святых от лошадиных). «Сага об Эгиле» — самое революционное произведение исландской древней литературы, и она в свое время сыпала искры в порох. Древний свободный родовой строй в XIII веке в Исландии был еще настолько силен, что народ мог поклоняться идеалу человека этого общества и еще отчетливее отличал этот идеал в силу тех социальных сдвигов в стране, которые были вызваны усилением полуиностранного и иностранного господствующего класса. В одной из поэм Эдды, в «Заклинании Гроа», говорится: «Ты должен сам помогать себе». Эта мысль отражает одну из характернейших черт героев исландских car — это прежде всего целеустремленные люди, достигающие цели самостоятельно. Может быть, они кажутся беспомощными и грешными, если смотреть на них с точки зрения нравственности господствующего класса. Но что такое грех для исландских саг? Этого понятия там вообще не существует. Герои этих саг одни и без всякой поддержки оказываются поставленными перед сложными проблемами своей жизни и должны сами разрешать все свои трудности. Их идеал — человек, наделенный способностями и человеческими достоинствами. Он мудр, скромен, осторожен, но одновременно бодр и радостен, честен и никогда не падает духом. В древнеисландской литературе невозможно найти и намека на то, чтобы людям предлагалось стать добрыми ценой купания в реке или терпеть несправедливость и насилие и считать светское зло преддверием к небесному счастью; такие иллюзии авторам car не приходят в голову. Их герои ближе нам, людям современности, чем любые Другие герои, созданные литературой прошлого; они стали вечными спутниками многих исландских поколений и придавали им силу в борьбе против несправедливости и угнетения в течение веков.

Но в XIII веке исландцам постепенно пришлось согнуться перед всемогуществом церковной и королевской власти, и в Исландии постепенно образовались классы, государственная власть и привилегированные слои. Мятеж против классового общества, поднятый в литературе, провалился в том смысле, что с его помощью не удалось одержать победу над властью угнетателей. После написания «Саги об Эгиле» романы в таком же духе создавались в тех частях страны, где еще не укрепилась власть хавдингов. В областях, где господствовали Хойкдайлиры и Оддаверяры, саг в собственном смысле не было создано. Там могли появиться лишь произведения, пропитанные влиянием тогдашней модной европейской литературы господствующего класса. Потомки же Стурлунгов долго еще продолжали усиленную культурную деятельность. Однако после XIII века пришлось долго ждать, чтобы легенды о святых вновь объяснялись нам таким же, так сказать, «неотеологическим» способом, как это делал в свое время Снорри Стурлусон, который сообщал, что святой Олав сам прорыл к морю канал, чтобы убежать от своих врагов, в то время, как церковная легенда гласила, что проход к морю внезапно открылся сверхъестественным образом.

Предстоит еще большая работа по детальному исследованию древней литературы моего народа, ибо до сих пор марксисты мало что предприняли в этой области. Но если моя статья приведет к переоценке традиционного взгляда на исландские саги, если читатели саг станут смотреть на них как на целеустремленную, общественно-реалистическую литературу того времени, то тогда я считал бы, что достиг своей цели.
Примечания

[1] Islenzka Þjoðveldi, Reykjavík, 1953.

[2] Ton Helgason. Norrøn Litteraturhistorie, S. 93.

[3] V. G. Childe. History. P. 17.

[4] В Северо-Западной Исландии. В этой же области находятся острова Тингэйрар.

[5] Ton Helgason. Norrøn Literaturhistoria. Munskgaard, København, 1934.

[6] Einer Ol. Sveinsson. Sagnaritun Oddavrja. Stidia Islandica.

[7] Sigurdur Nordal. Snorri Sturluson, Reykjavik, 1920; Gunnar Benediktsson. Snorri skald i Reykholti, Reykjavik, 1957.

[8] См. русский перевод этой книги: Р. Хилтон и Г. Фаган «Восстание английского народа в 1381 г.», Москва, 1952. Стр. 39–41.

[9] Ольгейрссон Э. Из прошлого исландского народа. М., 1957.

[10] См. Ольгейрссон Э. Цит. произв., стр. 222.

[11] H.K. Laxness. Sjalfsagdir hlutiv, S. 27.

[12] См. Ольгейрссон Э. Цит. произв., стр. 223.

[13] Ольгейрссон Э. Из прошлого исландского народа. М., 1957, стр. 223–224.

[14] Эта битва называется не по имени места битвы, а по имени лица, принимавшего в ней участие — Бряудна.

[15] H. K. Laxness. Silrihavad grein.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:39
Создана #3


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Михаил Тимофеев (Egill)
Административное устройство древней Исландии
http://norse.ulver.com/articles/egill.html
2. Зарождение исландской административной и политической структуры — Век Заселения
2.1. Вопросы и задачи, значение Века Заселения

Для любой страны огромное значение имеет отправная точка истории, как, где и когда было положено начало её существования. Для любого народа огромную важность представляет знание о своих истоках, о том, где находятся его корни, откуда ведёт он своё происхождение. Для исследователя, особенно историка, изучающего социальные, политические и культурные институты необходимо иметь представление о том, где лежит основа, фундамент этих явлений, ведь любое общество в своём развитии, даже сильно изменившись, имеет традицию, которая во многих вещах определяет характер и устройство данного общества.

Исландия — это, пожалуй, единственная европейская страна, время образования которой не вызывает сомнения, а исландцы — один из тех немногих народов, которые могут с определённой долей уверенности утверждать, откуда ведётся отсчёт их существования. Во многом такая позиция объясняется тем, что начало страны и народа было положено колонизацией, то есть путём в той или иной мере искусственным, сравнимым разве с тем, каким были образованы американская и другие нации на отрытых землях в Новое время[41].

Информация об этом времени содержится и в Íslendingabók, и в Landnámabók, а также в многочисленных сагах, но сведения, предоставляемые данными источниками весьма специфичны и требуют специального подхода (см. гл. 1 Источники). Исследователю, изучающему проблемы политической системы, важно ясно представлять какие процессы происходили в то время, ведь здесь приходится иметь дело с периодом, когда традиции исландского сообщества находились ещё в зачаточном состоянии, то есть формировались, ещё не вступив в фазу своего становления, с периодом зарождения традиции, в русле которой, в том числе, и будут создаваться произведения, упомянутые выше.

Мне бы хотелось с самого начала очертить те пункты, которым я собираюсь уделить внимание.

1. Век Заселения представляет собой фундамент, на основе которого впоследствии будет строиться общественное здание независимой Исландии. Этот фундамент содержит уже, по-видимому, многие контуры будущих институтов власти, законодательства и административной системы. Но эти контуры не возникали из пустоты — они появлялись на фоне огромнейшего багажа, который приносили с собой первопоселенцы из мест своего предыдущего проживания. Поэтому крайне важно представить, откуда прибывали колонисты и тот уклад жизни, который имел место быть там, каков был их социальный и возможно этнический состав, хотя проблема этнического состава в полном смысле этого слова здесь не стоит. В прямой связи здесь находится также вопрос о причинах массовой миграции в Исландию, о том, что подвергало те или иные группы населения покидать обжитые многими поколениями их предков земли и отправляться в опасное плавание к неведомым землям.

2. Второй аспект, заслуживающий пристального внимания, — это то, как проходил сам процесс колонизации, взятия земли — landnáma, и формирование отношений между поселенцами. Здесь несомненно огромное значение, по-видимому, будут иметь географические условия расселения, так как административная организация нового молодого общества в первую очередь зависит от особенностей географического ландшафта той территории, где проживают колонисты. Их количество растёт, и рано или поздно приходится начинать регулировать отношения между собой, в связи с чем, стоит вопрос о том, как и какие социальные и имущественные группы возникали на новой территории, и насколько их статус на родине влиял на тот, который они приобретали в Исландии. Важно также и обратить внимание на то, как могли урегулироваться спорные земельные конфликты, так как эта проблема имеет прямое отношение к будущему административному устройству на региональном уровне. Немаловажным будет здесь также и рассмотреть, насколько сильно первые поселенцы были сакрально привязаны к территории, где они устраивали свои хозяйства.

3. Развивая эту тему, далее я попытаюсь остановиться на проблеме становления местных тингов — древнего института германских народов — в Исландии, на том, как они могли определять административную карту острова. Отсюда же вытекает и вопрос о том, что представляли из себя goði и goðorð в Век Заселения, так как нам известно, что одной из основных функций goði впоследствии будет именно содержание местного тинга. Целесообразным, мне кажется, здесь будет уделить внимание происхождению термина goði: что под ним понимали в других регионах Северной Европы, и что он мог обозначать поначалу в Исландии, на предположениях, какие функции исполнял goði в Исландии и на континенте, насколько они совпадают или разнятся. Соответственно сразу же встаёт и вопрос о характере goðorð’а, если он вообще существовал как реальность в то время. Hreppr, как единица своеобразной административной организации, несомненно также заслуживает пристального внимания, хотя, стоит отметить сразу, вряд ли возможно пока сказать что-то определённое по этому поводу, особенно, если речь идёт о таком тёмном периоде, как Век Заселения.

Многое здесь будет строиться на уровне предположений, так как подкрепить те или иные мысли достоверными фактами зачастую пока не представляется возможным, по причине отсутствия последних. Выделяя Век Заселения как некое единое целое, однородный период становления, приходится идти на определённые условности, ведь то устройство, что существовало в первые годы колонизации всё-таки наверняка сильно отличалось от, того, которое сложилось ко времени близкому к образованию Альтинга. Интересно конечно же было бы проследить исландское общество в развитии в этот период, но источники, к сожалению, предоставляют очень мало информации по этому поводу, и разве что последние археологические изыскания предпринимают попытки восполнить лакуну[42].

Тем не менее, мне бы хотелось чётко очертить моменты, которым я постараюсь уделить первостепенное внимание на протяжении четырёх пунктов, заявленных выше. Важно, на мой взгляд, вывить те факторы, существование которых в выделяемый период позволит впоследствии возникнуть административной и политической системе «Исландского Свободного Государства», факторы, повлиявшие на развитие традиций и устоев, принесённых первопоселенцами, в специфических условиях колонизации новой неосвоенной земли.
2.2. Первопоселенцы: состав, время и причины переселения

В сочинении Ари Торгильссона чётко указывается на время начала заселения Исландии — 870 год, когда Ингольв Арнарсон, традиционно считающийся родоначальником исландского народа, «поселился на юге в Заливе Дымов / byggði suðr í Rejkjarvík» (Íslb., 1). Данный источник сообщает, что этот северянин (maðr nórrœnn) первым прибыл из Норвегии в Исландию. Landnámabók содержит сведения о более ранних плаваниях к этом пустынному острову посреди Атлантики, совершаемые, в основном, разными викингами. О времени открытия и заселения страны здесь говорится так:

Когда Исландию открыли и стали заселять норвежцы (северные люди), папа Адриан, а за ним папа Иоанн Пятый занимали апостольский престол в Риме. Людовик сын Людовика был императором Германии, а Лео и его сын Александр правили в Византии. Харальд Прекрасноволосый был конунгом Норвегии, Эйрик Эймундссон и его сын правили Швецией, а Горм Старый Данией. Альфред Великий и его сын Эдуард правили в Англии, конунг Кьярваль в Дублине, а ярл Сигурд Могучий на Оркнейских островах (Landb., 2).

Первым, кто добрался до Исландии, в «Книге о взятии земли» называется Наддад Викинг. Согласно тексту этого памятника, его занесло туда случайно, так как он хотел попасть из Норвегии на Фарерские острова, но его корабль отнесло к западу в море и он наткнулся на большую землю (land mikit). Интересно отметить, что экспедиция Наддада не была единственной подобного рода — в источнике подразумеваются, что были и другие, когда путешественники сбивались с пути. От Наддада, как утверждается в Ланднаме, остров и получил своё первое имя — Снежная страна (Snæland) (Landb., 3).

Далее в «Книге о взятии земли» идёт речь о Гардаре Сваварсоне, шведе родом, достигнувшем Исландии с помощью провидческого дара своей матери. «Hann kom at landi fyrir austan Horn it eystra. Þat var þá höfn. Garðar sigldi umhversis landit ok vissi, at þat var eyland. Hann var um vetr einn norðr í Húsavík á Skjálfanda ok gerði þar hus / Он достиг страны с востока у Хорна Восточного. Там тогда была гавань, куда могли заходить корабли. Гардар прошёл на своём корабле вокруг страны и удостоверился, что это был остров. Он провёл одну зиму на севере в Хусавике (Домовом Заливе) на Скьялдфанде и построил там себе дом», — говорится в тексте. Гардар не остался на острове и весной отбыл назад в Норвегию, где и рассказывал всем о своём путешествии. Интересным в связи с Гардаром мне представляется упоминание о Наттфари, человеке, который уплыл на лодке от корабля и поселился в месте, которое называется Залив Наттфари (Náttfaravík). Впоследствии о нём ничего не будет сказано (Landb., 4).

Флоки Вильгердарссон — третий скандинав, о котором говорится в Landnámabók, и последний из предшествующих Ингольву. Он характеризуется как великий викинг (víkingr mikill). Отправившись из Смьёрсунда, зайдя в Хьяльтланд, он достигает Исландии. Поселившись там в Широком фьорде, он проводит на острове зиму, но из-за холодной весны и смерти всего скота Рапна-Флоки (Ворон-Флоки) вынужден покинуть страну. Но он даёт ей название, которое уже закрепится за ней навсегда: «Vár var heldr kalt. Þá gekk Flóki upp á fjall eitt hátt ok sá norðr yfir fjöllin fjörd fullan af hafísum. Því kölluðu þeir landit Ísland, sem þat hefir síðan heitit / Всю весну было холодно. Флоки взобрался на одну высокую гору и увидел, что весь фьорд на севере полон айсбергов. Поэтому назвали они страну Исландией — Ледовой землёй, как она с тех пор всегда и называлась», — сообщает Landnámabók (Landb., 5). После Флоки повествование переходит уже к Ингольву.

Я не случайно дал здесь краткий обзор того, что написано в «Книге о взятии земли» о ранних плаваниях в Исландию. Даже если все эти истории не более, чем легенды, возникшие столетия спустя, определённая тенденция, на мой взгляд, в них всё же отражается или, по крайней мере, иллюстрируется. Первые социальные группы, достигавшие Исландии, — были команды викингов с организацией, которая впоследствии, по всей вероятности, будет окончательно оформлена в форме сотоварищей-félag, широко засвидетельствованных позднее в рунических камнях десятого века эпохи викингов. Корабли викингов бороздили тогда почти все моря омывающие европейский континент, и поэтому предположение, подтверждённое кстати в Landnámabók, что какие-то из них могли случайно быть отнесены в Исландию выглядит весьма правдоподобным. Тем более, что в данный период (вторая половина 9 века) наибольшей интенсивности действия викингов достигают в районе Северного моря и Атлантического океана, проходит окончательное завоевание северной части Англии и Ирландии[43].

Кстати время, на которое указывают Íslendingabók и Landnámabók, воспринимается не всеми исследователями так однозначно. Йоун Йоуханессон, например, указывает на позицию, смысл которой заключается а том, что ни Ари Торгильссон, ни другие исландские авторы не могли установить точной хронологии Харальда Прекрасноволосого. В рамках относительной хронологии период открытия и начала заселения устанавливался в связи с годами правления этого конунга, что, видимо, прочно вошло в исландскую традицию, а так как рождение Харальда, по мнению некоторых специалистов, произошло на 16 лет позже указываемого в источниках срока, то и экспедиции первооткрывателей стоит перенести в более поздний период[44].

Из экзотических теорий по этому поводу можно привести точку зрения Маргрет Херманнс Аудардохтир, которая относит начало колонизации аж к седьмому веку нашей эры, причём отводит роль освоения острова кельтам[45].

Мне кажется, что с той или иной степенью уверенности можно выделить последнюю треть восьмого столетия, как время открытия (подразумевается, что Исландия становится довольно известной) и начала заселения страны, не делая акцентов на какие-то более точные даты. Хотя возможно какие-то более ранние плавания скандинавов в Исландию и могли иметь место, они не представляют здесь какого-либо особого значение, в отличие от тех, которые дали посылку для массовой миграции туда в указываемый период.

Викингам, как представителям определённой социальной категории, безусловно, принадлежит заслуга открытия Исландии, но не более, так как первопоселенцы прибывали сюда уже в совершенно другом качестве. Форма организации викингских дружин, успешно работавшая в землях, где приходилось иметь дело с туземным населением и его имуществом, не имела никакого практического смысла на пустынных просторах Исландии. На континенте и на Британских островах викинги будут активно взаимодействовать с локальными общественными и политическими институтами, подчас занимать место местных элит, а в самой Скандинавии на известной стадии развития оказывать огромное влияние на становление будущих государств. В Исландии такого влияния не будет, и не случайно почти не известно походов, организованных только исландцами и из Исландии — как говорят источники, последние принимают участие, в основном, в экспедициях организованных жителями Скандинавского полуострова, Дании и других регионов, а сами предпочитают отправляться в исключительно торговые поездки.

В связи проблемой поселенцев встаёт вопрос о том, из каких областей Северной Европы, прибыло большинство из них. Несмотря на огромное культурное единство, имевшее место быть у всех северогерманских племён на протяжении эпохи викингов (скандинавской цивилизации у Тойнби), региональная специфика не должна быть забыта, так как она тоже несомненно представляет огромную важность, ведь административное деление в различных районах Скандинавии имело свои особенности. Второй пункт здесь — это проблема кельтского влияния и участия в колонизации, служившая зачастую полем для многих безосновательных теорий и спекулятивных заявлений.

Говоря об этническом происхождении колонистов, делать вывод о сколько-нибудь заметном кельтском элементе не приходится. Многие учёные, базируясь на данных ономастики, свидетельствах различных источников и данных антропологии делали выводы о том, что участие кельтов — ирландцев и других — в формировании исландского народа довольно сильно, и превышает значительно их роль в истории других регионах Северной Европы. На подобных позициях стоял Йоун Йоуханнессон, приводя ряд имён ирландского происхождения: Avangr, Behen, Bjöllah, Njall, — а также прозвищ: bjólan, feilan и др. — и делая краткий экскурс в антропологию[46]. Также здесь стоит опять отметить исследования Маргрет Херманнс-Аудардохтир и точку зрения Г. (Гуннара?) Сигурдссона[47].

На мой взгляд, кельтский элемент, который всё же имел место быть, стоит рассматривать в контексте общескандинавских контактов с кельтским миром, и выделять какую-то особую роль Исландии здесь не стоит. Безусловно, что люди с той или иной степенью кельтской крови принимали участие в освоении острова, как они появлялись и в других местах Северной Европы в виде потомков норманнских жителей колоний Британских островов и рабов, вывозимых оттуда. Особого же влияния на культуру, политическое и социальное устройство они не оказали, и все эти институты являются продуктом северогерманского общества. Прекрасным доказательством тому служит сам исландский язык, сформировавшийся на основе древненорвежских диалектов, бывших родными для большинства поселенцев, и не испытавший достаточно сильного влияния кельтских языков, чтобы говорить о каком-то значительном кельтском влиянии на развитие исландского общества.

И «Книга об исландцах», и «Книга о взятии земли» содержат фрагменты о существовании неких pappar в Исландии до прибытия туда норманнов. В обоих источниках говорится, что они были христианами и ирландцами (Íslb., 1; Landb., 1). Вероятней всего они были монахами-отшельниками, хотя существуют мнения, что это были общины кельтских переселенцев. Кое-кто полагал, что именно информация, полученная от pappar навела норманнов на Исландию. Тем не менее, вполне обоснованным будет считать, что эти люди не оказали никакого влияния на историю Исландию, так как их число было очень мало, и при появлении викингов они исчезли или были просто перебиты.

Гораздо более важной здесь предстаёт проблема того, представители каких именно регионов Скандинавии являлись доминирующими в составе первопоселенцев. Ведь Северная Европа в то время представляла сложный конгломерат различных племён, начинающих объединятся вокруг определённых центров, дающих импульс для появления будущих национальных государств. Landnámabók, видимо следуя определённой традиции, ясно указывает на то, что большинство поселенцев прибыло из юго-западной части разрозненных земель, позже объединённых под названием Норвегия. Стоит отметить, что данные территории находились довольно близко к развитой сети торговых путей, и уровень их экономического развития был несколько выше чем в остальных частях Норвегии[48].

Среди учёных наиболее распространённым является мнение, что основная часть исландских первопоселенцев происходила именно из этого региона. Специалисты с той или степенью вариаций помещают их родину в Норвегии и частично на Британских островах, делая оговорку, что в принципе могли встречаться и представители восточной части Скандинавии.

В. Гудмундссон, в точности следует указаниям Landnámabók и помещает родину колонистов в Норвегии[49]. Продолжая в подобной традиции, Олавур Ларуссон относит подавляющее их число к выходцам с Юго-Запада и из района Вика[50]. Барди Гудмундссон, хоть и относит место отбытия большинства переселенцев к юго-западной Норвегии, утверждает, что они принадлежали к датскому правящему классу, иммигрировавшему туда веком ранее, и один из аргументов, приводимых им в доказательство этому, что институт goði, широко распространённый в Исландии, зафиксирован именно в Дании, а не в Норвегии. В то же время он признаёт, что были также представители Трёндалага, Швеции, Британских островов и Ирландии[51]. Сигурдур Нордаль, также немного отходя от общепринятых канонов, полагал, что происхождение поселенцев было более рассеянным с самого начала. Кто-то прибыл из Норвегии, напрямую или через Британские острова, кто-то из Дании и Швеции, котором уделяется особое внимание, кто-то был ирландского происхождения[52]. Йоун Йоуханессон, не считая его позиции по поводу кельтского влияния, в общем придерживался традиционной точки зрения, отдавая лидерство в процессе заселения норвежцам. Интересными выглядят его соображения по поводу параграфа о Гардаре Сваварссоне: «Имена Garðar, Svávar и Nattfari восточно-скандинавского происхождения, зафиксированные преимущественно в Швеции. Представляется маловероятным, что норвежцы применили бы имя hólmr (остров) к земле такой величины, как Исландия. С другой стороны такое применение найдено в восточной части Скандинавии, например о. Борнхольм»[53].

Несколько отходя от классических представлений, археолог Бьярни Ф. Эйнарссон настаивает на том, что ключевую роль играли колонисты происходившие из Северной Норвегии. Как определённый индикатор этого он приводит экологическое наследие. «Под экологическим наследием, — пишет он. — Я понимаю, что люди, живущие, как и их предки, в данной окружающей среде аккумулировали знание, в большой степени специфичное для той среды, знание, сохранённое через поколения. Это знание, как информация о природных условиях базируется не на реально существующей (правдивой) среде, а на воспринятой (испытанной)». Он отмечает, что климат, характерный для северной четверти Исландии (зона 68а, средний север Исландии) довольно схож с климатом Северной Норвегии (Трондхейм, зона 44), и поэтому, продвигаясь в новую климатическую среду, такую как Исландия, они могли снизить значительно цену адаптации, выбрав места, где природные условия максимально соответствовали бы оставленным на родине. Отсюда Бьярни выводит предположение, что люди, колонизирующие зону 68 в Исландии, могли происходить из Северной Норвегии. В то же время он не отрицает и присутствия поселенцев из других различных частей Скандинавии.[54]

В свете всего сказанного выше, мне бы хотелось всё-таки высказать мнение, что традиционная точка зрения о юго-западном регионе Норвегии, как месте, откуда прибыло большинство первопоселенцев, несмотря на все аргументы против, выглядит весьма достоверно. На протяжении существования Исландского Сообщества, эта часть Норвегии во многом воспринималась скорее как продолжение обитаемого пространства исландцев, нежели, чем чужой территорией, а конунги из рода Фолькунгов-Инглингов всегда были чем-то вроде единственных легитимных правителей, несмотря на то, что многие исландские авторы, Снорри Стурлусон в частности, придерживались позиций строгой независимости от них. Даже в наше время, как показывают данные социологических опросов, исландцы выделяют норвежцев как иностранную нацию, меньше всего похожую на исландцев, что может свидетельствовать, по мнению Ричарда Томассона, о том, что многие исландцы не рассматривают норвежцев, как иностранцев вообще[55]. Тем не менее, естественно, нельзя полностью отрицать присутствия представителей и, в первую очередь, из северных провинций Норвегии, и из других мест, где существовало скандинавское население.

Многими учёными отмечалось явное несоответствие похоронных обрядов юго-западной Норвегии, где широкое распространение получила кремация, и Исландии, где кремация была почти неизвестна и использовалось трупоположение (более 300 захоронений до 1000 года) [56]. Йоун Йоуханессон объясняет это христианским влиянием колонистов с Британских островов[57], хотя отмечает, что такое могло случиться и просто из-за переезда на новые земли. Возможно, здесь играет роль социальный статус поселенцев, о котором речь пойдёт далее.

Среди социальных групп, упоминаемых в Landnámabók, можно выделить: 1) выходцев из правящего слоя: потомки и многочисленные родственники херсиров, ярлов и даже конунгов; 2) бондов; 3) окружение и тех, и других. Нельзя забывать, что в «Книге о взятии земли» уделено внимание далеко не всем поселенцам, а только самым именитым из них, к которым по традиции возводили свой род лица, причастные к её созданию. В Íslendingabók говорится о четырёх именитых поселенцах, из которых двое характеризуются, как nórrœnn и maðr nórrœnn, то есть можно сделать вывод, что они являются фермерами, а двое других причисляются к аристократии. Hrollaugr сын ярла Рёгнвальда из Мёри и, весьма занимательно, женщина Ауд — дочь Кетиля Плосконосого, херсира из Норвегии (Íslb., 2)[58].

Говоря о представителях аристократии среди колонистов, стоит отметить возможную тенденциозность источников по этому поводу, которая будет заключаться в двух вещах. Во-первых, это конечно то, что представители тех или иных влиятельных исландских фамилий, причастные к созданию имеющихся у нас сейчас источников наверняка пытались, может даже и неосознанно без всякого злого умысла, подчеркнуть знатность происхождения, как людей, к которым они возводили свой род, так и вообще народа Исландии. Ари Торгильссон вообще приводит родословную, согласно которой он является потомком Ингви-Фрейра и конунгов Упсалы (Íslb., 12). Ещё одним популярным предком для многих исландцев считался легендарный Рагнар Кожаные Штаны, о чём можно прочитать во многих параграфах Lanámabók.

Второй аспект будет заключаться в том, какой смысл вкладывали люди XII–XIII веков в термины, обозначающие положение человека в социальной иерархии. Язык сохранял слова: конунг, ярл, херсир, — но смысл, вкладываемый в них, подвергался естественной трансформации, ведь наивно полагать, например, что власть конунгов Норвегии (как их именуют древние памятники) IX-X веков была такая же, как у норвежских конунгов XII-XIII веков, когда составлялась подавляющая масса ценных для подобного исследования источников. В восприятии же исландцев того времени, не имевших развитого представления о прогрессе, древние конунги, ярлы, херсиры и т.д. могли наделяться полномочиями, присущими их коллегам в более позднее время. В IX – начале X века в Норвегии не было ещё столь яркого статусного различия между простыми бондами и представителями более высших слоёв — они только нарождались. Исландец же XII века без особых замешательств со своей стороны такие различия древности может приписать, и это не будет «неправдой» в его понимании, так как данная реальность всё же имеет место быть в современной ему Норвегии, и почему же не быть так тому и тремя веками раньше.

Известно, что для исландского общества на протяжении всей его истории был характерен эгалитаризм. Об этом очень обстоятельно пишут Томассон и Байок в своих работах. В доказательство этому приводится договор между конунгом Олавом Святым и исландцами, где у норвежцев уже существуют градации по выплате виры за различные категории свободных людей, а у исландцев нет[59].

Поэтому доверять информации о наличии большого количества тех, кого можно причислить к аристократии, следует с очень большой осторожностью. Несомненно, что в Landnámabók преувеличено число выходцев из неё, о чём, например, писал ещё Йоун Йоуханессон[60]. Смысл же, который могли вкладывать её создатели в социальное положение этих персонажей, которые совсем не обязательно могут быть фикцией и полной легендой, как полагают некоторые, несколько отличался от того, что существовал в IX веке.

К тому же большинство представителей высших слоёв, племенных верхушек, представляли из себя в первую очередь военных вождей, а в Исландии воевать было не с кем, и поэтому их роль в освоении острова никак не зависела от их положения.

Проблема социального состава первопоселенцев тесно соприкасается с вопросах о причинах миграции. Выражается эта связь будет в том, какие конкретные причины заставляли те или иные группы отправляться в путешествие в поисках нового дома. К тому же, выявив те или иные причины, можно с гораздо большей уверенностью говорить и о самом социальном составе.

Традиционно древняя исландская историография называет основной причиной миграции агрессию конунга Харальда Прекрасноволосого. В Landnámabók и в сагах можно найти огромное количество упоминаний о людях, вынужденных покинуть свою родину из-за экспансивной политики этого короля. Так, например, херсир Вечерний Волк (Kveldulfr) и его сын Лысый Грим (Skallagrímr) — дед и отец знаменитого скальда Эгиля — переселяются в Исландию именно из-за распри с Харальдом (Эг.; Landnb. 29–30). Сразу стоит отметить, что такая позиция поддерживает аристократическое происхождение колонистов — лидеров локальных фюльков, проигравших в борьбе с конунгом и оставивших свою землю.

В. (Вильямур?) Гудмундссон и Барди Гудмундссон причисляли мигрантов именно к высшему правящему слою, хотя их позиции и расходились в вопросе об их этнической принадлежности (см. выше). В. (Вилямур?) писал: «Поселенцы принадлежали к группе норвежских вождей, причём являлись наиболее непреклонной, упрямой частью аристократии… Вряд ли существовало ещё общество, в отношении к своему размеру с таким большим количеством великих родов, с таким большим количеством людей благородного происхождения и хорошей крови, как Исландия первых столетий после колонизации»[61].

Йоун Йоуханессон указывает на частые преувеличения социального статуса поселенцев в Landnámabók[62]. И здесь сразу же возникают идеи о более сложном комплексе причин, нежели простое давление Харальда.

Прежде всего, продолжая политическую линию, нельзя не отметить, что агрессивная политика в Норвегии конца IX века проводилась не только Харальдом Прекрасноволосым, конунгом Вестфольда, но и ярлами севера, правителями Трёндалага. Недаром в Landnámabók встречаем героев, которые иммигрируют именно из-за давления властителей севера. Такая ситуация наносит удар по позиции, что только деятельность Харальда могла являться причиной переселения. В более широком смысле нужно сказать, что Юго-Западная Норвегия и Трёндалаг представляли из себя два центра, консолидирующие вокруг себя разрозненные фюльки, и, что между ними уже намечались контуры соперничества во время, когда началось освоение Исландии. В таком случае лидеры многих племён могли оказаться между двух огней, двух крупных, набирающих силу образований в крайне трудном положении, и какая-то часть из них вместе со своим окружением могла покинуть нажитые места. Но массовая эмиграция данного слоя представляется маловероятной.

Исследователями много раз отмечалось, что только политическими событиями объяснять переселение в Исландию, как это делали сами древние исландцы, было бы неправильно. Прежде всего в Landnámabók можно найти свидетельства о том, что среди прибывающих были и друзья конунга, и следовательно они не могли уехать из Норвегии из-за его неограниченных амбиций. В этом уже прослеживается некоторое противоречие. Потом имеет ещё определённое значение и беспрестанное желание норвежских конунгов в XII и особенно XIII веке подчинить себе Исландию и крайне негативное отношение к этому желанию многих видных исландцев, которые в большинстве своём и оставили нам письменные памятники. В пример хотя бы можно привести того же Снорри Стурлусона. Понятно поэтому, что образ конунга-агрессора приобретает первостепенное значение, отметая все другие сюжеты в сознании тех людей.

Йоун Йоуханессон указывал, что в первую очередь сыграли свою роль причины экономические[63]. Здесь, на мой взгляд, стоит их поместить в контексте тех причин, что вызывали обширную экспансию скандинавов на протяжении всей эпохи викингов. Хозяйственный кризис, постигавший скандинавов на континенте, заставлял их искать новые земли для проживания, и они находят их: происходит довольно крупная оккупация обширных территорий в Англии и Ирландии, где остаются навсегда крупные сообщества норманнов, сохраняя свои устои и традиции ещё на целые столетия. Исландия и Фарерские острова были возможно привлекательны прежде всего тем, что они были пустынны, и не нужно было прилагать никаких военных усилий — приходи и владей безо всяких проблем. С другой стороны климат и природные условия там были потяжелее, чем на юге, хотя весьма подходящие для разведения скота — традиционного занятия северных германцев. В общем, вариант Исландии был оптимален для определённых социальных групп на континенте.

Данной социальной группой, я берусь утверждать, будут те, кого принято называть бондами. В «Песни о Риге» (приводить такой пример возможно будет слишком смело и рискованно здесь, но я всё же пойду на этот риск) — это Карл со своими потомками (Rígsþ., 21). Именно такие фермеры в большинстве своём и наличествовали в среде первопоселенцев.

В пользу этого будет свидетельствовать само развитие исландского общества, в котором не существовало место для военного вождя. Безусловно на это есть свои особенности и географического положения Исландии, где отсутствовала какая-либо внешняя угроза, а потому не могло сложиться предпосылок для эволюции данного института, и особенностей колонизации. Но с другой стороны дополнительным основанием к этому может послужить тот факт, что их просто-напросто было очень мало среди иммигрантов. Ведь в свою очередь сложно представить, что какой-нибудь херсир или даже ярл будет рад потере привилегий и значимости, которые приносит ему его звание. Поселение в Исландии им будет просто невыгодно — гораздо лучше, ощутив давление со стороны Харальда Прекрасноволосого, набрать команду головорезов-викингов и отправиться искать удачу, славу, богатство и земли куда-нибудь в Ирландию, например. Прекрасный вариант и для сыновей, и для их многочисленных родственников.

Другое дело бонды. Для них Исландия, где всё лежит прямо под рукой, была очень заманчива. Выходцы могли спокойно оставлять свои одали, где их экономические и в какой-то мере политические перспективы были весьма сомнительны, снаряжать суда и отбывать к новым землям. Стоит отметить, что бонд сам по себе тоже имел немаленький социальный статус, что видно будет впоследствии из исландских законов. В Норвегии бонд был главой большого патрилинейного рода, представлявшего собой довольно крупное сообщество, в которое входили собственно члены этого рода, а также разные другие домочадцы и рабы. Соответственно, переезжая, фермер брал с собой хотя бы часть этого сообщества, если не всех, а потому, прибывая на новые земли, обретал весьма высокое положение.

Экономическая целесообразность переезда в Исландию находит своё отражение в Landnámabók. Прекрасной иллюстрацией её могут служить действия того же Ингольва Арнарсона, который вместе со своим названным братом Хьёрлейвом исследует остров на предмет хорошей земли, но в отличие от последнего не отправляется в викингский поход, а употребляет всё своё богатство на переселение в Исландию, на юге которой, по его мнению, находится действительно добрые земли (Landb., 6). Позже и Хьёрлейв вовлекается в это предприятие.

Бонд должен обладать приличными средствами, чтобы снарядить корабль, и возможно часто приходилось делать всё в складчину, когда каждой обладал частью корабля. Впрочем, такой возможности при переселении в источниках пока не замечено, хотя в сагах можно встретить немало свидетельств, когда речь заходит о торговых поездках.

Отсутствие в Исландии богатых погребений эпохи викингов, характерных для высшей военной аристократии[64] также может также свидетельствовать о том, что в среде колонистов преобладали выходцы именно из среды бондов.

Безусловно, каждая экспедиция имела предводителя или нескольких, которыми подчас становились те самые бонды-главы патрилинейных родовых организаций. Вокруг них группировались в первую очередь ближайшие родственники, друзья, слуги-работники, значительную часть которых, по-видимому, составляли рабы. Упоминания о последних без труда можно обнаружить в тексте Ladnámabók. Поэтому, оседая в Исландии, бонд становился центральной фигурой в микро-сообществе, которое формировалось из этого самого окружения. И пока плотность населения была мала, статус бонда был очень высок, по всей вероятности выше, чем он имел у себя на родине.



Итак, подводя итоги, на мой взгляд, можно с определённой долей уверенности утверждать, что Исландия начала активно заселяться в конце девятого века, что преобладали среди колонистов выходцы из областей Юго-Западной Норвегии, и по социальному положению в большинстве своём являлись бондами и окружением этих бондов. Такая этническая и социальная палитра безусловно во многом определила дальнейшее развитие островного общества. Исландия была обществом бондов.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:40
Создана #4


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Landnáma — первые контуры административных границ

Что могло представлять наибольшую ценность для скандинавов в Исландии? Отсутствие местного населения исключает из этого списка добычу, а полезные ресурсы на этом острове в приполярной зоне весьма ограничены. Остаётся немного вариантов, среди которых прежде всего нужно назвать землю. Именно земельные угодья, пригодные в первую очередь для скотоводства, были для бонда основным мерилом богатства, и закрепить за собой как можно больше лучшей земли — одна из основных его задач на протяжении не только Века Заселения, но и всей ранней исландской истории.

Для первопоселенца, только что прибывшего на остров, встаёт необходимость устроить себе жилище в месте, которое максимально бы обеспечило его насущные потребности, найти и занять землю, приносящую в результате как можно больше продукции. Желательно, чтобы имелся доступ к воде, к морю или хотя бы к реке, для занятия рыболовством. Климат, который был в общем мягче во времена викингов, чем сейчас, благоприятствовал более для проживания и ведения хозяйства. Тем не менее в определённых районах острова он всё же был весьма суров для нормального существования, и поэтому при заселении важно было обосноваться в тех районах, где природные условия позволяли это сделать. В конце концов имеет огромное значение доступность к месту поселения, его отдалённость от побережья, расположено ли оно в высокогорных местах или в долине.

Понятно, что в то время, как одни территории по всем данным параметрам подходили для обитания, другие были для этого совсем непригодны. Поэтому при рассмотрении процесса заселения огромное значение имеют географические и климатические условия, имевшиеся на острове. Именно особенности островного ландшафта вероятно и играли первостепенную роль в формировании первоначальных контуров административных границ в Исландии.

Мне представляется разумным выделять два условных этапа «взятия земли». Первый — это период, когда количество колонистов было ещё достаточно невелико, и на острове оставалось немало свободной хорошей земли, что позволяло практически любому брать себе её столько, сколько он пожелает. Второй этап начинается со времени, когда население Исландии достигает размеров, при которых пригодной, никем не занятой земли остаётся очень мало. Тогда приходится создавать уже более сложные механизмы урегулирования отношений между различными группами поселенцев: тех, кто прибыл раньше, и тех, кто достигает пределов острова позже, но тоже желает занять достойное место в новом обществе. Рассматривая образование общественного устройства на острове в Век Заселения, видно, что на первом этапе определяющее значение имеют географические факторы, а на втором уже традиционные устои северогерманских народов.

В Landnámabók почти всегда говорится о том, где тот или иной первопоселенец устраивал себе хутор. По всей видимости данные поселения существовали ещё и во время создания источника, так как случаи перенесения жилища обычно отдельно отмечаются. Возможно, порой то или иное место в сознании исландцев 12 века просто идентифицировалось с легендарным поселением эпохи викингов, хотя им не являлось. Поэтому, видимо, не будет лишним уделить внимание археологическому материалу: расположению археологических памятников- хуторов, древних захоронений и др. Они позволят очертить первоначальные ареалы, где концентрировались основные массы населения. На этих территориях создавались сообщества, которые скорее всего и определяли первоначально административное разграничение. Именно внутри этих сообществ и будут протекать процессы, которые подготовят становление политической системы древней Исландии.

На карте Исландии, где отмечены все основные захоронения эпохи викингов более или менее видно, как распределялось население на территории острова. Селились преимущественно неподалёку от побережья, часто по берегам фьордов, в долинах. Границами между земельными владениям (кстати, это будет реальностью не только в Век Заселения, что и отмечали многие специалисты[65]) зачастую служили естественные преграды: река, возвышенность или овраг. Природными были и административные рубежи этих первых сообществ.

Доминирующие на первом этапе природные регуляторы процесса взятия земли без сомнения по мере роста количества колонистов дополнялись регуляторами социальными. Тем не менее даже самые первые поселенцы безо всякого сомнения действовали, исходя не только из сугубо практических интересов, но также и в рамках, которые им диктовали традиционные нормы, принесённые с собой.

Landnámabók содержит в себе замечательные примеры того, как скандинавы тщательно и с большим умением выбирали себе территорию для проживания. Например, отмечается, что Ингольву и Хьёрлейву южная часть страны показалась лучше, чем северная (Landb., 7)[66]. Большинство персонажей «Книги о взятии земли» берут себе исключительно лучшие участки, а, если климат чем-то их не удовлетворяет, как это случилось с Флоки, когда выдалась холодная зима (Landb., 6), то они предпочитают поискать себе другое место.

Landnámabók содержит также много примеров социально-правового и религиозного аспектов «взятия земли». Намёки на подобные вещи встречаются ещё, когда рассказ идёт о предшественниках Ингольва. Чисто хозяйственный интерес дополняется нормами, которые диктует общество, откуда колонист берёт свои корни, и верованиями, которые существуют в этом обществе.

Сакральная сторона колонизации обширно отражена в источниках. Так, например, Ингольв бросает в воду столбы с изображением богов, которые находились за его сидением в доме в Норвегии (Landb., 7). И хотя эти столбы найдены им не сразу, он переносит своё жилище туда, где их прибило к берегу, благо в этом месте, согласно источнику, земля оказывается очень хорошей. Квельдульв, отец Скаллагрима и дед Эгиля, почувствовал себя плохо во время путешествия в Исландию и приказал после смерти положить своё тело в гроб и бросить его в море. Когда спутники Квельдульва достигли Исландии, то они обнаружили, что гроб прибило к берегу, и похоронили останки своего предводителя. Скаллагрим же, который находился на другом корабля, прибыв на остров, находит людей отца и его могилу и замечает, что земли вокруг довольно хороши, чтобы там поселиться. «Весной Скаллагрим переправил корабль на юг в фьорд и дальше, вглубь той бухты, которая была ближе других к месту, где Квельдульв достиг Исландии. Скаллагрим поставил там двор и назвал его Борг…» (Egs., XXVII, XXVIII).

Из данных примеров видно, что колонистам было необходимо иметь некое сверхъестественное указание, знак судьбы или волю богов, чтобы взять какой-либо участок земли. Точнее будет сказать, что в сознании тех людей, которые создавали данные источники, это было необходимо, так как ко всему прочему такие истории создавали сакральный элемент для их хуторов, многие из которых подчас были заложены ещё в Век Заселения. Тем не менее даже с такой оговоркой я бы осмелился утверждать, что сакральный аспект имел значение и для людей IX–X веков.

Рассказы о столбах Ингольва или гробе Квельдульва имеют достаточно легендарный оттенок, и всё там складывается довольно удачно — где прибило фетиш, там и земля всегда оказывается неплохой. Несмотря на этот малореальный момент, стоит отметить, что для человека эпохи викингов такого рода ритуалы будут столь же практичными, как поиск климатически и географически благоприятных районов. Прежде всего подобный обряд мог символизировать определённую сакральную связь между жилищем на родине и местом, где переселенец устраивал свой новый хутор. Если помнить, что основной социальной группой в составе мигрантов были крупные бонды, а их дом и место, где он стоял, почти всегда служили отправлению каких-либо религиозных функций, то становится ясно, что им было необходимо как-то адаптироваться к новым условиям и в этой сфере, продолжать традицию.

Столбы Ингольва наверняка использовались в церемониях, а Квельдульв был очень крупным вождём, и ему наверняка приходилось бывать главным жрецом во время праздников. К тому же поговаривали, что он ещё был и оборотнем.

Подобные артефакты в представлении древних скандинавов приносили вместе с собой добрых духов, берёгших их дома в стране, где они жили раньше. Они могли способствовать тому, что злые духи новой, пока ещё чужой земли не будут им мешать в их начинаниях, а добрые помогут лучше устроится на новом месте. Возможно речь ещё шла об определённого рода сакральной легитимизации права на владение данным участком земли. К тому же, особенно когда речь идёт о столбах, помещавшихся позади главного сиденья в зале, такие действия несомненно означали почтение к богам. Так, например, Хьёрлейв никогда, в отличие от Ингольва, не почитал богов и не приносил им жертвы. Когда он погибает, то Landnámabók (произведение, созданное уже в христианские времена) вкладывает в уста его следующую фразу: «Печальный конец для воина, если его убивают рабы, но, по моему опыту, такие вещи всегда случаются с людьми, не приносящими жертв богам» (Landb., 8). Общество не отвергало таких людей — Хьёрлейв считался всё-таки могучим воином, — но определённое моральное осуждение такого поведения всё-таки имело место быть.

Итак, сакральный элемент играл определённую роль в процессе взятия земли, но роль эта была тем не менее меньше, чем та, что присутствовала в восприятии бондами своих жилищ на континенте. Прежде всего опять же стоит отметить, что в Landnámabók речь идёт о самых именитых первопоселенцах, людях, считавшихся таковыми в двенадцатом веке. Число их довольно невелико и все они со своими родами обладают высоким статусом в глазах людей времени создания «Книги о взятии земли». Потомки персонажей книги принимают активное участие в политической и культурной жизни страны, часто контролируют годорд. Те хутора, что были, согласно источникам, заложены их праотцами, существуют, и там даже можно обнаружить те священные предметы, которые способствовали построению дома именно в данном месте — о столбах Ингольва, например, говорится, что их «до сих пор можно увидеть в зале, где Ингольв взял себе во владение целую область между рекой Ольвус, Хвальфьордом и рекой Оксар, огибающей все водопады» (Landb., 9).

Большинству же исландских хуторов такой сакральный ореол не присущ. В сагах можно найти множество примеров, когда герой меняет с лёгкостью место своего проживания, продаёт или покупает усадьбу, на что, кстати, обращал внимание Байок[67]. Такая лёгкость связана, видимо, с тем, что перемещение через океан на новую неизведанную землю нивелирует общее представление о священном смысле того или иного места.

Большое значение, на мой взгляд, имеет и сама специфика колонизации, тесно связанная с системами социального взаимодействия, одной из которых является родство. В Исландии формы родства приобрели черты, отличные от тех, что существовали собственно на Скандинавском полуострове. Как отмечали многие исследователи[68], большее значение обретают непосредственные родственники, и они вводятся в круг наследников, в то время, как в Норвегии, например, наследование было патрилинейным. Соответственно двору, которым в течение многих поколений владел ряд представителей одного рода по мужской линии, будет придаваться больше сакрального смысла, чем тому, что может иметь в виде владельцев и других родственников, а то и вовсе человека со стороны. А именно такую картину можно было наблюдать в Исландии.

Помимо того влияния, которые оказывали верования на процесс взятия земли, стоит выделить социальные и правовые нормы древних скандинавов, проявившие себя в ходе колонизации. Правда, необходимо отметить, что эти нормы тесно связаны с религиозными представлениями первых исландцев, так как они осуществлялись посредством ритуала (вещь, характерная для всей средневековой цивилизации, отмеченной как цивилизация жеста), в котором опять же сакральный элемент занимает видное место.

В источниках можно найти огромное количество примеров того, как поселенцы устраиваются на новом месте. Тем не менее регуляторы того, как, кто и где мог брать себе землю предстают довольно неразличимыми. И, хотя их трудно назвать наверняка, мне представляется разумным предположить, что они существовали.

Если придерживаться теории, что подавляющее большинство число поселенцев составляли крупные бонды, то, скорее всего, они то и играли основную роль в Landnáma’е. Помимо них на остров на корабле прибывали также их домочадцы и спутники, о чём уже говорилось выше, и на первом этапе колонизации будет вполне логично, что они тоже изъявляли желание взять себе землю. По всей видимости, определённым людям это удавалось сделать, но похоже, что тут вступал в силу их социальный статус и степень родства с главой экспедиции.

Почти всегда источники называют одного именитого человека или нескольких (в подавляющем большинстве случаев отца с сыновьями), снаряжающих корабль или корабли в Исландию. Так, например, Квельдульв командовал на одном корабле, а Скаллагрим на другом. Остальные, как можно предположить, находились на положении подчинённых.

Исходя из этого, возникает версия, что легитимное право на взятие земли имел только тот, кто владел кораблём, на котором группа прибывает в Исландию. Подобное правило предстаёт довольно логичным, и все остальные получали земли с согласия своего лидера. Так Landnámabók сообщает, что после основания Борга Скаллагрим даровал землю всем своим спутникам и многим другим, кто прибыл позже (Landb., 30).

Формулировка, что «вновь прибывший берёт себе землю с одобрения того, кто уже это сделал» (Landb., 11, 14, 15 etc.) довольно часто встречается в Landnámabók. Возможно, за ней скрывается некая социальная процедура, существовавшая в традициях древних скандинавов. Почти всегда хозяин дозволяет новичку поселиться на своей земле. Трудно пока сказать наверняка, что конкретно подразумевается в таких случаях, но некоторая нелогичность в том, что первые поселенцы будут просто так добровольно отдавать свои владения другим (полезно будет вспомнить, какая борьба шла за земли в последующие столетия), даёт намёк на то, что здесь речь идёт о правовой норме. Необходимо заметить, что подобная практика приобретает особенную важность на втором этапе Века Заселения, учитывая, что крупных военных конфликтов между теми, кто уже живёт в Исландии, и теми, кто только, что прибыл, из-за территорий не зафиксировано, хотя в источниках встречаются фрагменты о попытках захвата земли силой, которые можно было бы отнести к этому периоду.

В «Саге о жителях с Песчаного Берега» есть история о том, как Торольв сын Гейрид пожелал завладеть землёй другого поселенца:

Торольву казалось, что земли, которые его взяла его мать, были недостаточно обширны, и он вызвал Ульвара Победителя на поединок за земли, которыми тот владел. Ульвар был старым и бездетным. Ульвар предпочёл умереть, чем позволить Торольву задирать себя, и они дрались в Альфтафьорде. Ульвар был убит, а Торольв ранен в ногу так, что всю оставшуюся жизнь он ходил, прихрамывая, за что получил прозвище Кривостопый. Торольв завладел всеми землями, что раньше принадлежали Улвару, и построил дом в Хвамме в Торсдале. Он был очень трудным человеком (Eyrbs., 8).

Для современников данной саги подобная ситуация была непривычной. Известно, что судебные поединки — hólmganga — были запрещены ещё в самом начале одиннадцатого века, и для потенциальных составителей и слушателей «Саги о жителях с Песчаного Берега» являлись анахронизмом. В данном же случае речь идёт не о поединке на тинге, а, в сущности, согласно исландским законам, о стычке, где Торольв находится в положении преступника, убив Ульвара. Следовательно, людям тринадцатого века таковыми могли казаться возможные процедуры и нравы первой половины века десятого, поскольку в тексте не встречается упоминания о том, что Торольв понёс какое-либо наказание, и, таким образом, этот фрагмент может нести в себе представления исландцев времени записи саг о своей ранней истории. В саге Торольв Кривостопый рисуется крайне неприглядным персонажем — его поведение находится в явном несоответствии с общепринятыми моральными нормами, что особенно явно проявляется в последние годы его жизни. Убийство Ульвара из-за земли также находится в противоречии с концепцией «правильного поведения», а потому, такие прецеденты не могли считаться распространёнными. На протяжении всей исландской средневековой истории существовала тенденция избегать подобных ситуаций, особенно грозивших пролитием крови, и все островные общественные институты выстраивались, чтобы противодействовать этому. Как и в христианское, так и в языческое время сообщество не принимало такого поведения и старалось себя обезопасить от него. И, если в Век Заселения чётких способов противодействия таким поступкам ещё не существовало, то позднее они будут созданы.

Ошибочным, скорее всего, будет и представление, что, получая землю из рук другого, человек становился в определённую правовую зависимость, от того, кто ему эту землю даёт. Подобная ситуация напоминала скорее бы пейзаж феодальной Европы 11 века, чем суровый вид исландских скал. Хотя наверняка и нельзя сказать, что же всё-таки имело место быть в то время, в Грагасе используется термин aðalból, подразумевающий полноправное владение землёй индивидуумом. Landnámsmenn приносили с собой на остров концепцию норвежского аллодиального землевладения, как разумно отмечали Бьёрн Торстейнссон и Сигурд Линдаль. В результате взаимодействия норм, существовавших у скандинавов в Норвегии, и специфических условий колонизации óðal, который, как уже отмечалось ранее был владением патрилинейных наследников, трансформируется в исландский aðalból, наследники которого могли быть просто ближайшими родственниками, неважно какими[69].

Передача во владение части своей земли другому лицу в принципе не давала какого-то легального превосходства над ним, но добавляла наверняка влияния и престижа. Если посмотреть по карте, какой участок взял себе, согласно Landnámabók, Ингольв, то перед глазами предстанет довольно обширная территория. Использовать всю землю только для себя и своих домочадцев было, видимо, трудновато. Зато, разрешая другим брать часть своих земель, он становился неформальным лидером того сообщества, что образовывалось там. Это сообщество только начинало вырабатывать свои устои и социальные модели, и он таким образом принимал в этом формировании самое деятельное участие. И уже сын Ингольва — Торстейн — созывает ассамблею в Кьяларнесе, которая существовала до основания Альтинга. А сын Торстейна — Торкель Луна — становится законоговорителем. (Landb., 9; Íslb., 3). Вот так Ингольв даёт начало именитому роду.

Иногда в источниках можно найти совершенно противоположную картину: раздав все свои земли другим, landnámsmaðr (или landsnámskona) теряет своё могущество и влияние. Подобная вещь случилась с Ауд или же Унн, дочерью Кетиля Плосконосого. Раздав много занятой ею земли другим (Laxds., VI), она умерла, а её наследники, по всей видимости, утеряли значимый статус, какой имела эта женщина.

Здесь важно отметить, что в Исландии будет создано общество, которое скорее всего будет правильным охарактеризовать, как «общество свободных людей»[70], где определяющую роль играет разграничение между статусом «несвободного» и «свободного», привычной и основной градации для скандинавов на протяжении всей эпохи викингов. Эта оппозиция, как отмечает в своей работе Рат Кэррос Мэзо[71], имела принципиальную роль для северного европейца, и выражалось, например, в том, что социальный статус мог влиять на описание внешности человека — раб никогда не похож на свободного. С течением времени на континенте это разделение уступало место другим, присущим феодальному устройству, в Исландии же, хотя рабство и отмерло там в 11 веке, изменения в данной сфере происходили не так радикально. Забегая вперёд, приведу пример, на который указывал и Томассон в своей статье[72]. В договоре между исландцами и конунгом Олавом Харальдссоном упоминаются различные статусные категории среди норвежцев в то время, как у исландцев можно найти всего лишь одну — свободный человек.

В Грагасе есть также и параграфы, где речь идёт о leiglendingar (арендаторах) — свободных людях, которые, не имея своего полноправного землевладения, пользуются территорией другого. Как социальная группа они вполне могли возникнуть ещё и в Век Заселения, на втором его этапе, ближе к концу массовой миграции. Здесь, на мой взгляд, стоит чётко представлять те общественные и экономические слои, которые являлись источниками их пополнения, поскольку вряд ли это были те бонды, о которых написано выше. Видимо, в их ряды вливались некоторые свободные спутники бондов, а также вольноотпущенники. Тем не менее их значение в Век Заселения и на протяжении десятого века представляется несравненно меньшим, чем в веке одиннадцатом и далее, когда исчезнет рабство и будет расти население, что приведёт многих людей к необходимости стать арендаторами. Помимо арендаторов, существовали и другие категории схожего характера — búðsetumenn, которые, в отличие, пользовались землёй на несколько других условиях, более ограничивающих их[73]. Мне кажется, что подробно говорить о них в данной работе не будет правильным, поскольку именно aðalból играл значимую роль в территориальном вопросе, а более мелкие его деления здесь не важны.

Подобная конструкция — бонд берёт себе землю, а потом это с его дозволения делают его спутники и другие желающие поселиться на его территории — естественно выглядит несколько идеальной. Не будет большой ошибки, если заметить, что наверняка имели место и другие случаи, но они были не столь многочисленны и постоянны, как подобный вариант.

Например, среди таких случаев в источниках можно найти параграфы, где спутники самостоятельно селятся на острове. Такие события по всей вероятности чаще случались на первом этапе, когда в Исландии было много пустынных областей. Самым первым таким человеком, согласно Landnámabók, был Наттфари, человек с корабля Гардара, и вроде бы он на самом деле должен бы считаться первым исландцем, а не Ингольв. Йоун Йоуханессон предполагал, что «метод Наттфари во взятии земли не соответствовал закону»[74]. Логично, на мой взгляд, что этот человек, покинувший судно с рабом и рабыней (Landb., 3), не имел в глазах своих современников и людей, создававших источники, и права на занятие земли также.

Подобная картина вполне естественно приводит к пониманию того, что Landnáma — это по сути сложная правовая, социальная и экономическая процедура, у которой естественно есть свой процессуальный и сакральный аспект. Описание ритуального действия взятия земли часто встречается в источниках. Так, например, подобная процедура выглядит согласно Hauksbók, варианту Landnámabók:

Конунг Харальд Прекрасноволосый постановил, что ни один человек не должен брать себе земли больше, чем он или его люди могут обнести огнём за один день. Должно было зажечь огни, пока солнце находилось на востоке. Затем надо было зажечь ещё так, чтобы всегда был виден дым от предыдущего. Первый же костёр должен гореть до ночи. Затем человеку надо было идти до тех пор, пока солнце не окажется на западе и зажигать другие огни.

Для женщин, кстати, как отмечает Байок, существовала другая процедура: можно было взять земли лишь столько, сколько женщина могла обойти от восхода до заката солнца, ведя двухлетнюю тёлку[75].

Подобные попытки ограничения необузданных амбиций поселенцев в занятии земли дают понять, что определённая напряжённость в ходе Landnáma’ы существовала. И здесь заложен ещё один регулятор того, чтобы места на острове хватило как можно большему числу людей. В то же время важно постараться определить, с каких пор этот ритуал исполнял именно такую ограничительную функцию.

Логично напрашивается опять же то время, когда колонистов становится довольно много. Упоминание о вмешательстве конунга Харальда может служить некоторым доказательством этого, хотя, имело ли оно место быть или нет, не ясно[76]. Тем не менее сознание людей 12–13 веков вполне могло приписывать Харальду опасения того, что слишком много людей покидает его владения. Подтверждением такой позиции может стать фрагмент Íslendingabók, где рассказывается о том, что норвежский властитель из тех же опасений постановил выплачивать ему определённую сумму, если человек хотел взять себе земли в Исландии (Íslb., 1).

Независимо от того, что данный ритуал укрощал желания прибывавших, он, я полагаю, нёс более глубокий смысл и существовал в практике скандинавов долгое время. В источниках не упоминается, как первые колонисты занимали территории, но здесь можно предположить, что, когда Ингольв или кто-нибудь другой брал себе землю, он исполнял подобную процедуру. Более того, я думаю, что сам термин landnáma подразумевает, что совершаются такого рода действия, как описано в Hauksbók.

Использование огня также не случайно. Схожие ритуалы можно наблюдать и в более позднее время. Так, например, годи Одд, персонаж саги о Курином Торире, импровизировано провозглашает своё владение над сожжённым Арнольвсдалиром. Он объехал всё слева направо, держа в руках горящую балку, и громко провозгласил, что объявляет себя владельцем этой земли, поскольку он не видит здесь признаков жизни (Hþors., 14). Таким образом, видно, что схожая процедура не утеряла своей актуальности и для людей 13 века, когда создавались саги.

Исходя из всего выше сказанного, я бы определил, что aðalból помещается на низшей ступени условной иерархической лестницы, какую можно попытаться выстроить по отношению к административному устройству древней Исландии. И только эта ступень будет чётко очерчена территориально, в отличие скажем от остальных, о которых речь пойдёт далее. И ритуал «взятия земли», как фактор, влиявший на размер владения бонда, имеет поэтому грандиозное значение.



Итак, в ходе заселения острова огромную важность имели географические и климатические особенности, определяющие территориальное расселение колонистов. Не меньшее воздействие оказывали религиозные представления мигрантов, их социальная организация и правовые нормы. Они прежде всего находили своё отражение в том, кто и в какой степени имел право на landnáma, и в том, как этот процесс проходил. В результате определённых процессов в ходе взятия земли появляется исландский aðalból, который можно характеризовать как административную единицу. Социальная группа бондов, владевшая им, принимала прежде других участие в политической жизни сообществ, образовавшихся в наиболее удобных в географическом смысле районах для проживания. Именно так начинают образовываться два наиболее важных социальных института древней Исландии — тинг и годорд.

Тинг, годорд и годи — возможные модели образования и развития

На протяжении тысячелетия существовали социальные и политические институты, общие для германских народов. Со временем, когда разные племена занимали всё большие территории, находящиеся на большом расстоянии друг от друга, они приобретали особенные черты, развиваясь в разных условиях. В Северной Европе традиционные тевтонские формы организации не теряли своей актуальности дольше всего, а в Исландии они продолжали существовать и играть заметную роль даже тогда, когда в других скандинавских странах их значение снизилось.

Издревле на территории Норвегии существовали тинги различных племён и племенных союзов. В сагах можно без труда найти упоминания о них. Так, например, много сведений имеется в источниках о Гулатинге, к которому относились Хёрдаланд, Согн и Фьорды[77]. Проблема состоит в том, чтобы правильно интерпретировать информацию, поставляемую древними памятниками, которые, как уже говорилось, были созданы гораздо позже рассматриваемого здесь времени. Сохранилась письменная фиксация законов Гулатинга, но она относится к 12 веку, и говорить о том, что по ней можно ясно представить реалии девятого века, нельзя.

Естественно, что, когда число поселенцев в Исландии достигло определённого уровня, прежде всего должны были возникнуть именно тинги. Тем не менее источники дают очень скудную информацию по этому поводу. Известен, например, тинг в Кьяларнесе, где заправлял Торстейн Ингольвссон (Íslb., 3), а также тинг в Торнесе, о котором говорится в «Саге о жителях с Песчаного Берега». О других собраниях, которые можно было бы назвать тингами, точной информации нет до 960ых годов, но я всё же с большой степенью уверенности считаю, что они существовали до этой даты, и начало им было положено именно в Век Заселения.

К сожалению, на данный момент эта уверенность может выражаться только в виде предположений и надежд на будущие археологические и источниковедческие исследования, которые приблизят к точному ответу на этот вопрос. Тем не менее изучение ландшафта позволяет представить те районы, где появлялись тинги в Исландии.

Как уже говорилось в предыдущем параграфе, поселенцы занимали те ниши, что были наиболее пригодны для существования. Таким образом, образовывались сообщества, территориальными границами которых служили необитаемые земли и естественные преграды. И именно на базе такого социума мог образовываться тинг, оформляя отношения между соседями. Соответственно, исходя из такого происхождения тинга, можно сказать, что тинг был связан с той территорией, где его первоначально созвали. Таким образом, начинают приобретать очертания административные районы, и индикатором здесь может служить тинг. На первых порах можно говорить о соответствии территориальных границ и расположения тингов, но, по мере того, как растёт число поселенцев и развиваются исландские правовые нормы подобное соответствие несколько стирается.

На скандинавском полуострове племенные центры, где созывались крупные тинги, являлись в первую очередь местами сакральными. Там находились капища (например, знаменитое святилище в Мёри, описанное в Хеймскрингле или Уппсала, о которой очень обстоятельно пишет Адам Бременский в «Истории Гамбургской церкви»), и тинг сопровождался религиозными праздниками и священными жертвоприношениями, на которые стекалось много людей. Сакральность племенного центра, а, следовательно, и тинга, проводимого на том же месте, означала в каком-то смысле и сакральность всего ланда. Такие представления могли вытекать из оппозиции inn/ut, garðr/utgarðr, которая находила свое воплощение на всех ступенях иерархической лестницы административно-территориальных единиц: ланда, фюлька, хутора. По отношению к низшей ступени, проблема была затронута в предыдущем параграфе, где речь шла о трансформации oðal в aðalból и о сакральном значении, придаваемом им обоим. Переселение в Исландию несколько нивелировало сакральную значимость заложенного хутора. Подобную параллель можно провести и по отношению к тингу.

Тинг выполнял важную социальную функцию, там решались различные проблемы, спорные вопросы между бондами. Источники сохранили довольно скудную информацию об устройстве североевропейских тингов в эпоху викингов, оставив гораздо больше сведений о тингах в Исландии, поскольку Grágás в гораздо большей степени сохранил нормы той эпохи нежели континентальные источники.

Рождающееся общество нуждалось в формах организаций, и очевидно, что эти формы были наполнены привычным содержанием. В источниках, как уже отмечалось выше, документально подтверждено существование только двух тингов до образования Альтинга, одним из которых было собрание в Кьяларнесе, которое держал Торстейн сын Ингольва первопоселенца. Так об этом написано в Íslendingabók: «…en áðr var þing á Kjalarnesi þat er Þorsteinn Ingólfssonr landnámsmanns, faðir Þorkels mána lögsögumanns, hafði þar ok höfðingjar þeir, er at því hurfu / …а ранее был тинг в Кьяларнесе тот, который Торстейн сын Ингольва первопоселенца, отец Торкеля Луны, законоговорителя, держал там и те вожди, что присоединились к нему» (Íslb., 3).

Исходя из этого фрагмента, можно сделать вывод, что этот тинг был довольно крупным, и на него съезжались люди, населявшие весьма обширную территорию. Мне кажется, можно предположить, что помимо данного тинга существовали другие, более мелкого значения, а собрание в Кьяларнесе занимало, если не господствующее положение среди них, то, по крайней мере, играло первоочередную роль. Нельзя не отметить и возможную тенденциозность источников по этому поводу, которая всегда возникает, когда речь заходит об Ингольве Арнарсоне и членах его рода.

Кьяларнесский тинг мог возникнуть также как и все другие локальные тинги в Исландии, но то, что в работе Ари Торгильссона он воспринимается как своего рода предшественник Альтинга, свидетельствует об его особой значимости. Вопрос заключается в том, что же в действительности представляло собой собрание в Кьяларнесе, в какие сроки оно проводилось и насколько подобная оценка Ари соответствует действительности.

Grágás подробно описывает систему тингов в Исландии в её уже сложившейся форме. О том, как тинг мог выглядеть в Век Заселения, можно строить лишь предположения. Трудно сказать, насколько однообразны они были в различных районах острова, и совпадало ли время их проведения.

Тем не менее, принимая во внимание, что большинство поселенцев вело своё происхождение из юго-западной Норвегии, можно выдвинуть предположение о сильной близости норм, появившихся в разных районах Исландии. И возникающие на новой земле тинги могли копировать в некоторой степени те, что существовали в регионах предыдущего проживания носителей этих норм, воспринимая те изменения, которые вносили условия колонизации.

Модель образования локального тинга можно обнаружить в Eyrbyggja saga, где упоминается Торнесский тинг. Крупный landsnámsmaðr Торольв «обычно держал свои суды, где Тор пристал к берегу, там же он заложил и местный тинг» (Eyrbs., 4). Здесь опять встречается привычный ритуал, когда с корабля в воду бросаются артефакты, которые указывают поселенцу точку высадки и хутора. В данном случае речь идёт и о месте проведения собрания, неподалёку от которого находился и хутор самого Торольва. В саге подробно рассказывается о сакральных местах, связанных с Тором, которого особенно почитал Торольв, расположенных поблизости от места проведения ассамблеи — храма, священной горы, — да и само поле, на котором люди собирались на тинг, было провозглашено священным, и на нём нельзя было справлять естественные человеческие нужды. К части повествования, где идёт речь о храме, по-видимому, следует относиться особенно критично, хотя тенденция, отражённая здесь не выбивается из логичной схемы.

Поначалу, возможно, могли устраиваться суды, которые ещё нельзя назвать тингом, как об этом и говорится в саге (Eyrbs., 4). Постепенно собрание могло приобретать более оформленное состояние, и определённая эволюция Торнесского тинга даже отражена в саге. Тинг, ведущий своё происхождение от него, существовал при жизни современников «Саги о людях с песчаного берега», и, скорее всего, людьми сознавалась его давняя история.

Важно также определить и сроки проведения локальных тингов. Известно, что по своему характеру тинги в Исландии делились на три категории: весенние (várþing), осенние (leið) и Альтинг[78]. Все они были skapþing, то есть проводились регулярно в одно и то же время. Помимо Альтинга наибольшей значимостью обладали весенние тинги, тинги четверти. На таком тинге решались все основные споры между бондами, принимались решения по тому или иному вопросу, имеющему значение для соответствующего региона.

Логичней всего было бы предположить, что те весенние тинги, о которых речь идёт в Grágás, в оригинале и были региональными ассамблеями до образования Альтинга. Те функции, которые они исполняли и о которых можно подробно узнать в Grágás’е, в наибольшей степени могли соответствовать нуждам общин поселенцев, разбросанных по острову. К концу же Века Заселения, когда вся Исландия была уже колонизирована, они перестали соответствовать потребностям нового молодого общества, где связи между различными его представителями, которые могли относиться к разным тингам, были уже достаточно прочны; и отношения между людьми, во избежание крупных распрей, надо было регулировать на более высоком уровне.

В связи с данной проблемой роль Кьяларнесского тинга представляется двоякой. С одной стороны его можно воспринимать как своеобразный аналог Альтинга, поскольку именно так он представляется в Íslendingabók. Таким образом, в сознании средневековых исландцев качественные характеристики этого собрания соответствовали скорее качественным характеристикам Альтинга, нежели какого либо другого тинга. В то же время упоминания, что этот тинг проводился на земле Торстейна Ингольвссона, может свидетельствать о том, что зарождался он так же, как и другие локальные тинги на острове, имея разве что более крупную значимость, поскольку, вероятно, появился одним из первых.

Фраза «höfðingjar þeir, er at því hurfu» оставляет за собой некий намёк, что существовали другие хёвдинги, которые не участвовали в этом тинге. Это ещё дополнительный аргумент в пользу того, что собрание в Кьяларнесе не охватывало определенной части исландской территории и общества. Версия о том, что этот тинг был искусственно создан Торстейном специально, чтобы занять место некого всеисландского тинга, или хотя бы тинга, которому иерархически подчинялись хотя бы некоторые локальные тинги (своеобразное подобие будущего Альтинга), на первый взгляд кажется весьма логичной. В Landnámabók написано, что именно Торстейн и основал этот тинг (Landb., 9). Информации о том, какие события сопровождали основание Кьяларнесского тинга, в источниках всё же нет — об основании же Альтинга Ари рассказывает достаточно подробно. Конечно, особое внимание могло уделяться именно Альтингу, ибо он стал впоследствии вершиной исландского административного устройства, но, если Кьларнесское собрание создавалось примерно так же и для тех же целей, что и позднее Альтинг, то оно должно было найти более широкое упоминание в Íslendingabók, как важный этап становления островного устройства. И необходимость в основании Альтинга тоже остаётся непонятной в случае, если уже существовал институт подобный ему.

Пролить свет на ситуацию, возможно, сумеет подобная схема. Кьларнесский тинг был первоначально именно локальным тингом, призванным регулировать отношения внутри сообщества, образовавшегося на месте предполагаемой земли Ингольва Арнарсона. Он мог вполне возникнуть ещё при жизни это легендарного персонажа. Продолжая оставаться таковым по своей сути, со временем это собрание пытается претендовать на более важную роль, вероятно, при активном содействии Торстейна Ингольвссона, ведь род Ингольва пользовался большим почётом на протяжении всей исландской истории. По мере роста количества поселенцев и связей между ними на территории всего острова, непосредственная область, на которую распространял влияние этот тинг, расширялась, и, таким образом, могли дублироваться функции других тингов. Также могли совпадать традиционные сроки их проведения, что, конечно, делало бы всю систему неспособной к функционированию. Таким образом, Кьяларнесский тинг носил в определённом смысле двойственный характер, сочетая в себе черты будущего Альтинга и локального тинга (позднее várþing).

Если подобная ситуация существовала определённый период, то социальные и правовые отношения внутри исландского общества были бы крайне обострены, что могло грозить крупной распрей, во избежание которых, согласно Ари и сагам, проводились все основные нововведения в структуре исландских административных институтов. Кьяларнесский тинг просто физически не был бы способен полноценно служить разным целям. Показательно, что в Íslendingabók нельзя найти и намёка на то, что Торстейн Ингольвссон и его клан пытались как-то воспрепятствовать образованию Альтинга, ведь, судя по источникам, он должен был занимать лидирующие позиции в Кьларнесе. Наоборот, Ари даёт понять, что род Ингольва принимал, скорее всего, активное участие в создании Альтинга — сын Торстейна Торкель Луна стал законоговорителем (Íslb., 3).

Не менее интересен и пример Торнесского тинга, хотя при его использовании нужно особенно учитывать специфику использования материала саг. Как уже говорилось, сага рисует место его поведения сакральным, посвящённым Тору, что вполне соответствует общескандинавским чертам, присущим тингам. В то же время по ходу повествования следует история о том, как представители крупного регионального клана во главе с Торгримом Кьятлакссоном не пожелали мириться с порядками, установленными Торольвом, и его сыну Торгриму приходится вступить в противостояние с ними (Eyrbs., 9). Таким образом, может выявляться то, что сакральный статус тинга в Исландии был не так высок, как на континенте (Торнесский тинг был так священен по крайней мере только для представителей одного рода), что в какой-то степени объясняется тем нивелирующим воздействием, какое оказывала на религиозные представления скандинавов миграция на новую территорию.

Также в данном фрагменте могут отражаться те противоречия между группировками, которые обязательно должны были появиться на острове на втором этапе Века Заселения. Тинг находился на земле, взятой Торольвом Мостровой Бородой, и был заложен, как сообщается в саге, этим именитым первопоселенцем. Кьятлинги рисуются также весьма крупным и значимым родом, а потому вполне понятно их недовольство более влиятельным положением дома Торольва. Они также претендуют на значимое положение в округе, а потому необходимость подчиняться правилам, установленным основателем конкурирующего рода, гнетёт их, что видно из текста саги.

Эта распря не завершается большим кровопролитием. При посредничестве легендарного Торда Геллира она была разрешена. «Тогда перенесли тинг на восток полуострова, где он до сих пор и собирается», (Eyrbs., 10) — сообщает сага. Таким образом, Торгрим и его род теряют часть своего влияния, и ярое поклонение Тору перестаёт быть обязательным.

«Сага о жителях с Песчаного Берега» довольно чётко может рисовать тенденцию развития местных тингов в Исландии. Во-первых, здесь, как мне представляется, отражена эволюция внутренней структуры локального тинга. Первоначально созданный волей крупного первопоселенца, со временем тинг становится местом решения проблем для большого количества людей, имеющих свои интересы и потребности. Вместе с тем, устройство такого тинга, во многом определённое поселенцем-основателем на базе местных традиций того района, откуда он прибыл, могло вступать в противоречие с местными традициями других колонистов и их потомков, вынужденных принимать участие в этом тинге. Исландские собрания Эпохи Заселения не имели такой долгой, богатой традиции и той сакральной значимости, какой обладали их континентальные предшественники, о чём уже не раз говорилось выше. Для скандинавов, нашедших пристанище на острове, поэтому их форма и внутренние порядки не были абсолютными, что вполне могло вызывать среди членов проходящего период становления сообщества критическое отношение ко многому. К тому же, если поначалу крупный landnámsmaðr мог обладать довольно большой властью и влиянием, то впоследствии власть сходит на нет, а влияние сильно ограничивается (стоит вспомнить пример Одд и её потомков).

Тем не менее определённая культурная и этническая общность первых исландцев позволяла, как можно предположить, без труда находить решение подобного рода проблем. Вероятно, институт посредничества и связанного с ним арбитража (в источниках иногда jafnaðardómr)[79] приобретает широкое распространение уже в Век Заселения, как один из способов избежания кровопролития. В источниках оставил свой след и институт так называемого «дверного суда», механизм действия и назначение которого ещё полностью не ясны. В Grágás’е о нём ничего не говорится, так как, видимо, ко времени письменной фиксации права он уже давно не практиковался. В то же время в сагах он встречается, и учёные относят время его существования к самым ранним временам исландского общества.

Вполне вероятно, что «дверной суд», действуя на самом раннем этапе Века Заселения, как простейшая форма урегулирования разного рода споров, в какой-то момент стал дополняться более сложными способами, такими как арбитраж, например, при разрешении противоречий, грозивших крупным потрясением социума. Впоследствии, похоже, уже намного позже Века Заселения, «дверные суды» по мере усложнения характера исландского общества и увеличения связей внутри него окончательно вытесняются другими структурами.

Второй аспект проблемы ранних исландских тингов заключается в двойственном их характере и несовместимости функций, которые им приходилось исполнять. Этот вопрос уже был рассмотрен ранее на примере Кьяларнесского тинга. Территориальные границы юрисдикции тинга, поначалу чётко определённые границами нескольких земельных владений, в центре с владением наиболее почтенного человека, первого поселенца в районе или его потомков, с течением времени приобретают размытый характер. Это происходит в результате увеличения числа жителей страны и естественного уменьшения большой власти, какой, по всей видимости, обладали landsnámsmenn, в большинстве своём те самые крупные норвежские бонды, в самом начале колонизации в тогда ещё небольших сообществах. Сложности могли возникать также, если соприкасались интересы людей, принадлежавших к разным тингам. Небольшие противоречия вполне могли разрешаться без особых затруднений, например, путём «дверного суда», но распри крупных родов в таком случае могли затягиваться на долгое время и заходить в тупиковую ситуацию.

Непосредственно с тингом был связан другой основополагающий институт древней Исландии — институт goði и goðorð’а. Одной из основных функций годи, своеобразных исландских вождей, было созывать весенние тинги и заседать в Логретте на Альтинге. Особенность этих структур заключается в том, что нигде более в Северной Европе они не получили такого распространения, как в Исландии, и нигде более их предназначение не было таким многосторонним.

В источниках континентального происхождения слово «goði» встречается лишь в одном руническом камне с острова Фюн. Он был установлен одной знатной женщиной в память о своём муже. В тексте перечисляются все титулы супруга, где, помимо прочего говорится, что он был ещё и годи[80]. На основе этой надписи, а также, принимая во внимание лингвистические изыскания, и делались попытки интерпретации этого термина, того, что же он мог первоначально обозначать.

Йоун Йоуханссон пишет о теориях, предлагающих ответ на вопрос, откуда ведёт своё происхождение институт «годи». Наиболее распространённое мнение заключалось в том, что положение годи было прямым следствием их владения капищами и ведущей ролью в священных жертвоприношениях. Немецкий учёный Фридрих Боден, напротив, выдвигал предположение, что исландские годи, как и их коллеги среди других германских народов, приобретали свою власть через высокое рождение и большое количество последователей. Несмотря на то, что «владение святилищем и ведущая роль при торжественных жертвоприношениях», как он считает, без сомнений создавали почву для могущества годи, их власть держалась на других факторах, таких как аристократическая родословная и богатство[81].

Тем не менее всё же наиболее разумно рассматривать годи, как языческих священников. В поддержку этой общепринятой концепции высказывается и Йоун Йоуханессон, отмечая неразрывность связей между капищами и становлением тингов в процессе эволюции исландского общества[82]. Как уже говорилось выше, тинг обладал сакральными свойствами, а потому для отправления необходимых церемоний при проведении религиозного празднества, к которому зачастую приурочивался и тинг, было необходимо специальное место. Таковым, например, мог быть и храм, устроенный Торольвом в Торнесе (Eyrbs., 4). Основатель храма, обычно скорее всего крупный поселенец, такой как Ингольв или Торольв, становился языческим священником, о чём, кстати, часто говорится в источниках.

Религиозные традиции и нормы, приносимые на новою землю, требовали своего воплощения, что, по всей видимости, и происходило прежде всего. Придерживаясь того, что в Норвегии и других частях Скандинавии в эпоху викингов быть годи значило контролировать капище и исполнять обязанности жреца, вполне логичным будет предположить, что подобная же структура возникнет среди первых исландцев.

Механизм владения языческим святилищем можно сопоставить с системой владения церквями, заменившими храмы. О последней из источников известно гораздо больше, и можно предположить, что она строилась на базе старых устоев, существовавших ещё до принятия христианства. Как пишет Йоун Йоуханессон, основываясь на фрагменте из Landnámabók, на поддержание капища его хозяин получал определённые дарения[83], что, несомненно, добавляло ему могущества и влияния.

Очень трудно определить, ограничивались ли в Скандинавии и на первых порах в Исландии функции годи только лишь религиозной сферой. Тем не менее в результате Века Заселения статус goði приобретает такой характер, что быть жрецом становится далеко не основной его задачей.

Условия колонизации оказали здесь поистине определяющее влияние, обозначив, пожалуй, основную особенность Исландии в ряду других скандинавских обществ. Первоочередное воздействие здесь оказало отсутствие необходимости в сколько-нибудь развёрнутой военной организации, которая была просто ни к чему, так как остров был почти пустынен (за исключением pappar), и landnáma проходила по большей части мирным путём. Ни конунгов, ни ярлов, ни каких-либо других правителей, чья природа власти связанна в первую очередь с предводительством войском, в Исландии никогда не было, тогда, как именно от института военных вождей обычно вело своё происхождение королевское могущество у других германских народов[84].

Социальная среда, из которой происходили колонисты, тоже не способствовала привнесение такого рода титулов в новое общество. Форма миграции также не соответствовала широко распространённой, когда занятие крупных территорий сопровождалось завоеванием, как это было, скажем, в Эпоху Великого Переселения Народов или в эпоху викингов в других регионах, таких как Британские острова или Нормандия. Исландию заселяли не дружины под началом вождя, а группы, состоящие из крупных бондов и их omaga, которые прибывали обычно на одном корабле. А именно среди этой категории северогерманского социума было немало тех, кому приходилось быть жрецами, осуществлявшими связь своего garðr с Богами.

Религиозная структура, такая как годи, в условиях, когда не было основания для появления привычных властных структур, родовые связи внутри ætt были прерваны и люди выпадали из привычного контекста, окружавших их ранее реалий, была обречена на бурное развитие. Приурочение тинга к какому-то сакральному месту делала жреца основной его фигурой, и, если учитывать, что ими то и закладывались эти собрания, то становится вполне понятным, что тинги созывались именно этими личностями, и именно они были распорядителями там и устраивали порядки. Таким образом, институт goði, помимо чисто религиозной грани, как это было ранее, дополнился социальной и политической стороной, то есть стал гораздо более многозначимым. С течением времени между goði и другими бондами из округи устанавливались связи, выходящие за рамки, тех, что относились лишь к святилищу. Этим путём, например, в сферу обязанностей годи могло войти и назначение судей на тинге.

Связь святилищ с тингами первые полтора столетия существования скандинавского населения в Исландии способствовала подобной трансформации goðar. Позже, при разделении страны на четверти было установлено, что в каждой из них, помимо трёх весенних тингов, должно быть девять «основных храмов» (höfuðhof), по три в районе действия каждого тинга. Йоун Йоуханессон отмечает важность термина höfuðhof. Помимо прочего, он может свидетельствовать о существовании «малых храмов», которые так или иначе отражены в сагах и в названиях хуторов, оканчивающихся на hof. Ничего не известно об их официальном статусе, хотя можно предположить, что многие были заложены ещё в Век Заселения и со временем прекратили своё существование[85]. Владение höfuðhof и могло придавать статус goði бонду. «Основные храмы», по всей видимости, были наиболее древнейшими на острове, и своеобразной иллюстрацией их может служить знаменитое святилище в Торнесе. «Малые храмы» стали возникать ближе ко второму этапу Века Заселения, когда количество поселенцев возрастало, появлялись жилища на внушительном расстоянии от уже существующих капищ, и их жителям, возможно, было довольно неудобно ездить каждый раз туда, чтобы пообщаться с Богами.

Противоречия между формирующимися крупными родами проявили себя в недовольстве одних подавляющим доминированием на тингах других. Упоминавшаяся выше распря Торгрима с Кьятлингами может служить наглядным подтверждением этого. Таким образом, на тинге, приуроченном к одному höfuðhof, старейшему в районе, появляются другие годи.

Этот процесс пришёл к своему завершению в середине X века, когда была окончательно закреплена система местных тингов и храмов, хотя начался он, по-видимому, ещё в Век Заселения.

Приобретая новые черты, институт жрецов в Исландии обрастал рядом особенностей, нехарактерных для подобного явления в других северных странах. Присущая островному обществу с самого начала децентрализованность, с которой на континенте на протяжении эпохи викингов и далее боролись скандинавские конунги, должна была компенсироваться альтернативными структурами, какой и стали goðar. Они приобретали необходимый инструментарий для воздействия на отношения между бондами. Тем не менее их власть никогда не рассматривалась так же, как в остальных землях власть правителей, чьи функции были связаны с военными делами.

По мере вытеснения язычества христианством годи уходят в прошлое, и этим, возможно, частично объясняется то, что в скандинавских источниках неисландского происхождения они не нашли широкого отражения. В Исландии же goði и goðorð продолжали оставаться основополагающими институтами социального устройства, и с течением времени их значение только возрастало. В конце концов, уже в христианское время религиозный аспект вообще исчезает, и данная структура становится окончательно частью социальной сферы.

Проблема смысла термина goðorð будет рассмотрена позже, но важно отметить всю его специфику, которая без сомнения начала оформляться в Век Заселения. Первые годи, обретая всё новые и новые возможности для большего влияния в проходящем период становления обществе, получили в своё распоряжение нити, от которых зависело правильное функционирование традиционных форм организации, таких как тинг. Участие всех полноправных бондов в тинге обеспечило соответственно, раньше или позже, установление личностных связей между каждым из них и goði. Причём, характер этих связей можно толковать по-разному, и разброс возможных научных концепций здесь может быть весьма широк.



Появление в Исландии традиционных для скандинавов общественных и религиозных институтов, таких как тинг и жрецы, было закономерно и обуславливалось северогерманским происхождением подавляющего большинства колонистов. Особенности региона, откуда они прибывали, и специфика их социальной среды определяли, какие именно структуры найдут своё воплощение на острове, а какие нет, и как будет складываться их дальнейшее развитие. Условия колонизации и географического расположения Исландии также оказали заметное влияние на этот процесс. Так, распространение института goði стало результатом, как и того, что он был характерен для слоя крупных бондов, к которым принадлежали landsnámsmenn, так и отсутствие военного сопротивления и завоевания, способствующее обычно становлению военных вождей: конунгов, ярлов. Местоположение Исландии, вдалеке от других земель, тоже не предполагало их появления в стране — напротив, оно лишь подталкивало развитие структуры goði. Зарождение тингов на новой почве сопровождалось противоречиями между различными группами населения и угрозой крупной распри на втором этапе Века Заселения. Они проявились в двойственности функций местных тингов, например, собрания в Кьяларнесе, а также, возможно, в размытости их структуры.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:41
Создана #5


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Основание Альтинга — начало «республики»

В литературе часто встречаются те или иные позиции, оценивающие исландское общество «эпохи викингов» и Средневековья категориями, обычно применяемыми для других случаев. Так, например, помимо основных терминов используемых историографией, таких как «свободное государство» (fristaten), для обозначения устройства Исландии распространение получило слово «республика». Обычно так пишут в разного рода справочниках о стране[86], а также в научно-популярных изданиях.

Книга Вильямура Стефанссона представляет собой подобный пример. Автор проводит определённую параллель между Альтингом и английским парламентом, находя в последнем черты древних англосаксонских тингов, схожих со скандинавскими[87]. Вероятно, тем самым он отражает определённое направление в общественной мысли, прежде всего, исландской, которая видит прямую связь и преемственность между своим современным законодательным органом, носящим по традиции то же имя, и Альтингом древности. Свою роль здесь, возможно, сыграло то, что в отличие от других скандинавских тингов, Альтинг стал основным собранием не просто для какой-то отдельной области, а для образования, ставшего впоследствии, уже в Новейшее время национальным государством.

Скептически относясь к подобным компаративным концепциям, я всё же хотел бы отметить, что они затрагивают проблему терминологии. Слово «республика», лишённая привычной окраски, в определённом контексте может отражать некоторые реалии общества, лишённого центральной королевской власти. Альтинг же в Исландии, несмотря на то, что он действовал не более двух недель в году, был тем не менее серьёзным консолидирующим началом для всех исландцев. Учитывая особенности развития Исландии, как страны, и сильную приверженность островитян традиции, определённую преемственность между древними и современными структурами в некоторых аспектах можно всё-таки обнаружить. Поэтому я и счёл возможным употребить его в названии данного параграфа.

Основание Альтинга связано с появлением в Исландии единого закона. Очень обстоятельно об этом повествует «Книга об исландцах». В главе «О первопоселенцах и принятии законов» говорится о четырёх самых знаменитых поселенцах для наиболее важной области каждой четверти и о том, как Ульвльот принёс в Исландию из Норвегии законы, составленные на основе законов Гулатинга (Íslb., 2). Подобное сочетание может иметь смысл — Ари не случайно сначала определяет региональные характеристики, а затем как бы рассказывает, как все эти регионы были объединены под юрисдикцией общих законов. Такая структура текста подчеркивает сходство всех областей острова, позволившее стать Исландии одной страной, что было, по всей видимости, важным для исторической концепции Ари. С другой стороны намечаются контуры будущего административного деления на четверти и традиционных регионов, ставших сценами действия саг, в рамках одной системы.

Законы Ульвльота появляются «тогда, когда Исландия стала заселённой / þá er Ísland var víða byggt orðit», что говорит о конце второго этапа Века Заселения. Сам Ульвльот именуется «maðr austrænn», что может свидетельствовать как о том, что он был из земель, позже составивших восточную четверть, так и о его норвежском происхождении. В пользу первого свидетельствует тот факт, что столь ответственное дело вряд ли бы доверили чужаку, и в таком случае ему пришлось ездить в Норвегию. С другой стороны более логичным выглядит, что он, будучи норвежцем, выполнил эту миссию, а потом поселился на острове и стал исландцем.

Ари пишет, что законы по большей части были смоделированы на основе законов Гулатинга с поправками, которые посоветовал Торлейв Мудрый: «…en þau váru flest sett at því, sem þá váru Gulaþingslög eða ráð Þorleifs ins spaka Hörða-Kárasonar váru till…» (Íslb., 2). Это утверждение выглядит вполне логичным в свете того, что Гулатинг распространял свою юрисдикцию на те территории юго-западной Норвегии, откуда большинство исландцев вело своё происхождение. В таком случае нормы этого региона были принесены в Исландию переселенцами и действовали в продолжение традиции уже в Век Заселения. Тем не менее формальное провозглашение законов над всей страной имело, видимо, для Ари и его современников большое значение. В Исландии формировалось единое правовое пространство, что подразумевало закрепление границ общества и того, что стоит «за обществом». Возможно, что объявление вне закона во всей Исландии, как санкция, появляется именно в это время, тогда как, наряду с подобным наказанием, существовало распространённое в сагах и очевидно более раннее «объявление вне закона в границах одного района». Таким образом, установление законов для последующих поколений исландцев стало рождением Исландии как страны, ясно отличаемой от «заграницы», других земель, даже от Норвегии.

Изменения, которые Ари приписывает Торлейву Мудрому, по всей видимости, должны были касаться структур, которые приобрели на острове неповторимую специфику. К ним могут относиться годи и годорд, особенности системы родства; также могли повлиять и новые условия хозяйствования. С другой стороны требовалось исключить нормы, регулирующие взаимоотношение с конунгом и другими военными вождями.

Установлению законов сопутствовало основание всеисландского тинга — Альтинга. Само слово (Alþingi, allmana þingi) означает именно «всеобщий тинг». Такие институты существовали в крупных племенных образованиях, легших в основу будущих государств. Это название также не является сугубо исландским — известны собрания с тем же именем, среди которых можно назвать верховный тинг Готланда (gutn alþingi) и другие. Качественное отличие же Исландии состояло в том, что она не являлась племенным образованием, тогда как последние на протяжении эпохи викингов и Средневековья смывались под давлением централизованной власти во главе с конунгом. Полномочия племенных тингов подчас противоречили интересам королей, а потому они теряли свою силу. Исландский Альтинг, наоборот, оставался центральным камнем в фундаменте сообщества, и был, в отсутствие всяческой централизованной власти, консолидирующим институтом. Его значение лишь возрастало со временем, и было скорее искусственно ликвидировано иноземным вмешательством и введением на острове законов Jónsbók.

Основанию Альтинга, согласно Íslendingabók, предшествовало ещё одно событие, заслуживающее внимания. Так о нём пишет Ари:

Ульвльот жил на востоке в Лоне. Говорят, что Грим Козлиная Борода был его сводным братом, и он объехал всю Исландию перед тем, как был основан Альтинг. И от каждого человека здесь в стране он получил по пеннингу, и затем отдал он то богатство храмам. (Íslb., 2).

Независимо от того, представляет ли собой путешествие Грима Козлиной Бороды исторический факт или нет, необходимо отметить, что Ари Мудрый, видимо, старался представить важную веху в становлении одного из устоев современного ему общества. На первый взгляд данный фрагмент рассказывает о своеобразной форме налога, задача собрания которого выпала Гриму. Тем не менее подобное утверждение было бы не совсем верным, учитывая, что и в более поздние эпохи развитого налогообложения, за несколькими исключениями, в Исландии не зафиксировано, и совсем трудно допустить, что какие-то его формы существовали ещё до Альтинга. Манера повествования и структура текста свидетельствуют скорее о том, что автор старается подчеркнуть добровольность со стороны населения к происходящему. В таком случае можно наблюдать, пользуясь терминологией Гоббса, своеобразный «общественный договор» или, проще говоря, что все пожертвовали какие-то средства для достижения цели.

Этой целью могло быть учреждение Альтинга, что, очевидно, вытекает из фразы «aðr alþingi væri átt». Тогда становится понятным, почему деньги отошли храмам. Храмами владели годи, а их функции в правовых и политических процессах к этому времени уже сравнялись, если не перевесили, с религиозными обязанностями. В Grágás’е говориться, что годи собирали со своих тингменов þingfarakaup, что означает «деньги для путешествия», которые использовались для поездки на Альтинг (GG., Þfk. 4). Каждому бонду, обладавшему хоть минимумом имущества, приходилось выплачивать его своему годи. Вероятно в «Книге об исландцах» может идти речь о первом þingfarakaup’е. Таким образом, оформляется положение годи на Альтинге, что, по всей видимости, было среди поправок Торлейва Мудрого, и вместе с другими оно было согласовано с населением Гримом.

Место, где собирался Альтинг, также заслуживает рассмотрения. В Íslendingabók оно характеризуется, как allsherjafé (всеобщая собственность). Согласно данному источнику, оно ранее принадлежало человеку по имени Торвальд Стриженая Борода, который убил раба или вольноотпущенника по имени Коль. Ари пишет, что его именем названа расщелина Kolsgjá, так как там нашли его тело (Íslb., 3).

То, что земли, где стали проводить Альтинг, было общественным достоянием, на мой взгляд, представляет собой очень важную деталь. Она является существенным отличием его от тинга в Кьяларнесе, о котором рассказывается в начале главы. Тот, как уже указывалось выше, располагался в границах обширной территории, взятой Ингольвом и перешедшей по наследству его сыну Торстейну. Учитывая, что это собрание могло претендовать на роль тинга более высшей инстанции, чем просто локальный тинг, нетрудно допустить серьёзное недовольство многих по поводу слишком выгодной позиции Торстейна. Выгоды же от общественного статуса Тингвеллира ясно подчёркиваются в «Книге об исландцах» — для нужд пребывания на Альтинге можно было свободно рубить лес и использовать пастбища для выпаса лошадей. В случае же Кьяларнеса люди бы явно попадали в зависимое положение от Торстейна, который вполне мог требовать компенсацию за издержки, притом немалую. Помимо прочего подобный характер Альтинга определял справедливость всех принимаемых решений, когда никто не мог иметь особых преимуществ, что, по-видимому, имело большое значение для Ари. Рассказ об убийстве Коля и общем владением землёй, возможно, был призван в лишний раз оговорить независимость Альтинга, так как Тингвеллир тем не менее находился в первоначальных границах земель, взятых Ингольвом, и автору Íslendingabók было важно подчеркнуть обратное. С другой стороны владения Ингольва были как бы политическим центром страны, а потому близость к ним Альтинга могла значить не прямую, но косвенную связь с этой именитой фигурой, которая могла передавать свою удачу данному начинанию.

Структура и время проведения Альтинга подробно отражены в «Сером Гусе». Созывался Альтинг, когда «минуло десять недель» лета, в конце месяца «середины лета» (miðsumar) традиционного исландского календаря и длился две недели. (GG., Þkþ. 1)[88] Он начинался в четверг (fimmtudagur viku), когда на тинг были обязаны приезжать goðar, а затем шла череда формализованных действий участников, чётко расписанная по остальным дням. Основным подразделением Альтига была Логретта. Lögréttuþáttr, часть Grágás’а, где идёт речь об этом органе, отражает уже всю совокупность норм, существующих на период записи законов, в то время как поначалу после создания Альтинга устройство Логретты было несколько уже.

Собиралась она по воскресеньям и в последний день тинга. В Логретте должны были заседать годи, первоначальное число которых было, по всей видимости, 36[89], хотя оно не бесспорно. Структура Логретты времён законов Ульвльота может вызывать определённые затруднения, поскольку модель, представленная в Grágás’е, построена на административной системе несколько более позднего времени. Тем не менее можно предположить, что основные черты уже были намечены тогда, и в этом органе более или менее равномерно была представлена вся страна. Каждый годи мог взять с собой по два советника из своих тингманов, которые присутствовали там вместе с ним.

Логретта была законотворческой ветвью Альтинга, где на протяжении последующих столетий выковывались нормы свободной Исландии. «Там должны люди улучшать свои законы и принимать новые, если хотят/Þar skulu menn rétta lög sín og gera nýmæli ef vilja», — так характеризует ход законотворчества Grágás. Решения принимались лишь теми, кто имел место в Логретте (er lögréttusetu eigu), т.е. годи, хотя инициатива могла исходить от любого тингмана. В административном плане Логретта стала объединяющим звеном для всей страны в рамках Альтинга.

Председателем Логретты был избираемый на три года законоговоритель (lögsögumaðr), институт повсеместно распространённый в Скандинавии. Ему также посвящён целый раздел Grágás’a, может не очень объёмный, который носит название Lögsögumannsþáttr. Основной задачей законоговорителя «Серый Гусь» называет «говорить людям законы / segja lög mönnum». Декламация проходила у скалы законов (Lögberg), где объявлялись также и новые законы. Там у него было своё место (lögsögumannsrúm), где он должен был находиться. Законоговоритель предводительствовал в «шествии к скале законов» (Lögbergsganga), важном процессуальном действии, предваряющим открытие работы судов на Альтинге, о чём будет подробнее сказано в следующем параграфе. Этот ритуал должен был начинаться в первую субботу Альтинга, не позднее, чем солнце будет видно с «места законоговорителя» у «скалы законов», и оно будет проходить над западной частью «ущелья всех людей» (allmannagjá или gjáhamur). Законоговоритель регламентировал различные стороны хода тинга, помогал советом, хотя это и не входило в его обязанности.

Законоговоритель мог пользоваться материальными плодами своей деятельности. Он получал половину всех штрафов, накладываемых на Альтинге и на весеннем тинге, к которому он принадлежал, а также определённую сумму из «богатства Логретты».

Положение законоговорителя требовало от него незаурядных способностей, поскольку существовала необходимость держать в памяти огромное количество законов, и практическая польза от этого института была огромной, по крайней мере, до 1117–1118 гг., когда начали записывать правовые нормы. Неудивительно, что законоговорителями становились всегда люди знаменитые, знаковые фигуры для исландской истории. В Íslendingabók перечень законоговорителей это ещё и один из способов ведения относительной хронологии. После появления этого института все события в сознании исландца сочетались со временем действия того или иного законоговорителя. Для Ари и его современников эта фигура была центральным звеном Альтинга и, в более широком смысле всей Исландии. Безо всякого сомнения lögsögumaðr обладал огромным престижем и знанием законов, что позволяло ему выступать арбитром в сложных делах и распрях. Так, например, Торгейр Торкельссон примирил враждующие стороны, выступавшие в пользу и против крещения, когда христианство пришло в Исландию (Íslb., 7).

Судебные процедуры на Альтинге времён Ульвльота являются довольно сложным предметом для рассмотрения, поскольку позже они подверглись изменениям, а в источниках они не нашли должного отражения. Можно лишь предположить, что на Альтинге уже разбирались дела, не достигшие решения на местном уровне, хотя суды по всей видимости были довольно хаотичны, и их связь с низшими судами на весенних тингах не была ещё чётко определена.

Leið, по-видимому, возникает в это время, но он являлся прежде всего обратной связью Альтинга с округой. Там объявлялись все новые законы, принятые на Альтинге, устанавливался календарь, но не было никаких судов (GG., Þkþ., 30), следовательно его административная значимость была невелика.

Альтинг стал центром пространства исландского сообщества. Его создание было первым шагом к строительству не только социального организма острова, но и к формированию центра «космоса» средневекового исландца, и здесь труд Ари перекликается с мифологией. По этому поводу Джон Линдаль в своей статье отмечает, что история об основании Альтинга, связанного с убийством человека низкого статуса, раба или вольноотпущенника, имеет параллели с мифологическим сюжетом о рождении мира, когда был умерщвлен Имир из рода великанов[90].

Другой аспект, заслуживающий пристального внимания, заключается в роли распри в обществе, создававшем эти памятники. Линдаль пишет, что распря была инструментом для решения разногласий[91], с чем нельзя не согласиться. Но то же самое общество создавало структуры, которые были направлены на скорейшее урегулирование подобной вражды без крупного кровопролития. Кстати, убийство Коля и тем более сожжение Торвальдом Стриженой Бородой, внуком Торира, своего брата Гуннара не имеет прямого отношения к причинам основания Альтинга. Тем не менее косвенная связь здесь может присутствовать. Ари мог попытаться представить контекст и в его рамках показать противопоставление двух сторон общества — той, что действует вне рамок «правильного поведения» и другой, что создаёт Альтинг, предназначенный стать административным центром всей страны, главным из институтов, задачей которых было гасить эти столь привычные для всех исландцев распри.
3.3. Деление на четверти — оформление основных черт системы

Следующим шагом в строительстве административной системы Исландии, согласно Ари, стали происшествия, приведшие к разделению всей страны на четверти. Это важное событие произошло, согласно исчислению Ари, приблизительно в 963 году.

В источниках оно преподносится в контексте крупной распри, произошедших между группировками, во главе которых оказались Тунга-Одд и Торд Крикун сын Олейва фейлана[92] из Широкого Фьорда. Эта история является основной сюжетной линией «Саги о Курином Торире», но и в Íslendingabók помещён краткий отчёт об о сути проблемы. Так там написано об этом:

Большая тяжба была на тинге между Тордом Крикуном, сыном Олейва фейлана и Оддом, прозванным Тунга-Одд. Он был из Форда Городища. Торвальд, его сын, был вместе с Куриным Ториром, когда они сожгли Торкеля сына Сонного Кетиля в Арнольвсдалире. Торд Крикун был во главе обвинения, поскольку Херстейн сын Торкеля, сына Сонного Кетиля был женат на Торунн, его племяннице[93] (Íslb., 5).

В тексте саги же представлена вся распря в своём развитии. Стоит отметить, что она, в отличие от «Книги об исландцах», называет сожженным не Торкеля, а самого Сонного Кетиля (Hþors., 9). Подобное расхождение в версиях возможно объясняется тем, что сага опиралась на устную традицию, в то время как Ари ставил себе задачу выверять информацию, отчего он и мог делать некоторые перестановки, если что-то казалось ему неточным.

Ход действия саги рисует постепенное разжигание конфликта. Источником всех бед по большей части является Куриный Торир, своеобразный антигерой всего повествования. Он действует, полностью расходясь с нормами «правильного поведения», и обладает дурной репутацией в округе. В его родственниках числится человек более низкого социального статуса, бродяга по имени Видрафи, который «ходит из одного конца страны в другой», и они оба имеют сходный нрав (Hþors., 7). Именно Куриный Торир вовлекает во вражду всех основных персонажей саги, хотя определённые противоречия между Оддом и Сонным Кетилем наметились и без него. Последний приютил норвежских моряков (Hþors., 3), с которыми невежливо обошёлся первый (Hþors., 2).

Истоком всего противостояния является ничем не обоснованный отказ Куриного Торира продать излишки сена Сонному Кетилю, чтобы тот смог помочь своим арендаторам, у которых оно кончилось. Несмотря на щедрую цену и благоприятные условия сделки, которые предлагает Кетиль, Торир продолжает упорствовать в своём упрямстве, не желая продавать, и Кетилю приходится взять пять стогов силой (Hþors., 4, 5). Примечательно, что по закону его действия неправомерны, но сага тем не менее симпатизирует Кетилю. Затем Торир ищет возможность отплатить Кетилю за обиду, хотя никто поначалу не хочет помогать ему, но в конце концов сын Одда Торвальд соглашается взяться за дела Торира, за что тот обещал ему половину своего богатства (Hþors., 7). Примечательно, что другую половину он посулил Хельги, сыну Арнгрима Годи, за что тот собственно и отдал ребёнка на воспитание такому дурному человеку, как Торир (Hþors., 2). Таким образом, он впутал Торвальда, а вместе с ним и Арнгрима, который всё-таки поехал вместе с ними вызывать Кетиля на тинг (Hþors., 7), хотя поначалу и отказал Ториру в этом. По настоянию Торира Торвальд предъявляет Кетилю иск в грабеже, но случается так, что один из гостивших у Кетиля норвежцев убивает Хельги (Hþors., 7). Позже Торвальд с Ториром возвращаются, чтобы отомстить, и сжигают жилище Кетиля вместе со всеми его обитателями (Hþors., 8). Его сын Херстейн в свою очередь ищет помощи в том, чтобы покарать убийц, и появляется партия, противостоящая Торвальду, во главе которой становится Торд Крикун, также выказывавший недовольство по поводу того, что его впутали в распрю (Hþors., 11). Одд же, связанный узами отцовства с Торвальдом, возглавляет другую сторону (Hþors., 13), хотя поначалу к нему обращался Херстейн (Hþors., 9). Из всех этих происшествий получается крупное противостояние, грозившее пролитием большой крови.

Как Ари (Íslb., 5), так и сага (Hþors., 12) сообщают, что Торд с Херстейном вызвали Арнгрима и Торвальда на тинг в Тингнесе. Важно отметить, что это собрание располагалось в Городищенском фьорде, где последние явно находились в более выгодном положении, в то время как Торд был из Широкого фьорда. По этому поводу Íslendingabók даёт комментарий: «Þat váru þá lög, at vígsakir skyldi sækja á því þingi, er næstr var vettvangi / Там был тогда закон, что обвинение в убийстве должно было вноситься в наиболее близкий к месту убийства тинг» (Íslb., 5). Неудивительно, что Торд оказался в затруднительном положении. Согласно тексту саги он, набрав людей у себя на западе, которых было немного, едет на тинг, но Одд со своими последователями преграждает ему дорогу, и случается стычка (Hþors., 13). Так об этом лаконично отзывается «Книга об исландцах»: «En þeir börðust þar, ok mátti þingit eigi heyjast at lögum / И они бились там, и тинг не мог проводиться по закону» (Íslb., 5). На Альтинге, куда перенесли тяжбу, сложилась также взрывоопасная ситуация, и там также завязалась битва (Hþors., 14) (Íslb., 5).

Несмотря на всю проблематику адекватного восприятия материала саг, данная история тем не менее вполне может отражать важную тенденцию. Даже если её содержание представляет собой не более, чем художественно переработанные смутные воспоминания о далёких событиях, эта сага прекрасно раскрывает те аспекты распри, которые являются неординарными для исландцев времени её зарождения. Среди этих аспектов можно выделить и ту административную систему, существовавшую в эпоху разворачивания действия саги, приведшую к тому, что на Альтинге, символизирующем всю Исландию, разразилась вооружённая стычка. В тексте самой саги возможно это выражено не так сильно, но достаточно явно показано у Ари, например, когда речь идёт о правилах рассмотрения тяжбы об убийстве (см. выше). Общество знало, для чего существуют те или иные институты, и, что бы могло случаться, если бы их не было или бы вместо них существовали какие-то другие, и сага прекрасно иллюстрировала это их знание. Поэтому, несмотря на то, что некоторые детали, ход событий, персонажи искажены или вообще являются фикцией, а поведение героев подчинено стереотипам, она может таким путём косвенно указывать на реальные изменения в административных структурах.

Необходимо отметить, что сложившееся на протяжении Века Заселения стремление избегать крупного кровопролития, находит своё воплощение в том, что люди на Альтинге, обеспокоенные большой битвой всего собрания, которая могла бы принести огромные несчастья (Hþors., 14), вынуждают стороны пойти на мировую. Вероятно, здесь можно говорить о посредничестве и арбитраже, инструментах урегулирования в рамках уклада, которое Байок называл Consensual governance[94]. В рамках и под влиянием этой системы и пройдёт последующая реформа.

Собственно о делении страны на четверти пишет лишь Ари. Важной прелюдией к абзацу, посвящённом этому, является речь самого Торда Крикуна:

Тогда Торд Крикун сказал речь у Горы законов, касающуюся того, как плохо людям ездить на чужие тинги для предъявления обвинения в убийстве или ранении. И он поведал, что случилось с ним до того, как смог довести это дело[95] до закона, и, что многие испытают трудности, если такое положение вещей не будет исправлено (Íslb, 5).

По этой причине и происходит собственно разделение на четверти. «Книга об исландцах» чётко объясняет суть этого действия. Страна была поделена на четыре территориально определённых района, ставшими основными подразделениями в административной палитре Исландии. В каждой из них предполагалось устраивать по три Весенних тинга. В Северной же четверти пришлось организовывать по объективным причинам четыре тинга. Подобная схема отражена в Grágás’е, и Ари было необходимо дать объяснение, почему так получилось.

Это объяснение получается вполне логичным. Он пишет, что в Северной Четверти не удалось достичь согласия, и люди, жившие в Эйафьорде, не желали посещать тинг Скагафьорда, что был к западу. Поэтому, пришлось устроить четыре тинга. В данном случае географическое расположение действительно не способствовало путешествиям в другой фьорд.

Четверти были территориально определёнными округами, и по этому признаку они стали вторыми после aðalból’я административными единицами, чьи границы были обозначены. Западная четверть располагалась скорее на северо-западе страны, северная охватывала фьорды Гренладнского моря от фьорда Хрута до Оружейного фьорда, восточная занимала юго-восток острова, вмещая в себя почти целиком Озёрный ледник (Vatnajökull), южная — земли, которые были заселены в наиболее раннее время; там располагались владения Ингольва и Альтинг (см. ил. 2).

Четверти, помимо урегулирования количества тингов, обозначили новые введения в структуре Альтинга. В «Сером Гусе» говорится, что все его подразделения должны формироваться в соответствии с принадлежностью к четверти (GG., Þkþ.). Так, например, Логретта комплектовалась из каждой четверти, и количество годи, входящих туда, описывается в соответствии с их количеством там (GG., Lþ.). Таким образом, Логретта получается тоже разделённой на четыре части.

Важным событием стало устроение на Альтинге судов четверти (fjórdungadómar), обеспечивших связь Альтинга с весенними тингами. На последних теперь могли разбираться лишь дела людей, принадлежащих к этому тингу (GG., Þkþ., 37)[96], иначе тяжба поступала во fjórðungsdómur. Туда же направлялись дела, не нашедшие своего решения на vórþing. Таким образом, суды четверти на Альтинге стали следующей по статусу судебной инстанцией.

Судей назначали годи. «Должен каждый годи, который обладает древним и новым (см. следующий параграф) годордом назначать человека в суд, а тингов три должно быть в каждой четверти, и по три годи на каждом тинге. Тогда был бы тинг непрерывным. / Skal goði hver nefna mann í dóm er fornt goðorð hefir og fullt, en þau eru full goðorð og fornt er þing voru þrjú í fjórðungi hverjum en goðar þrír í þingi hverja. Þá voru þing óstlitin», — так регламентирует Грагас порядок вещей (GG., Þkþ., 1). Судьи назначались в первую пятницу тинга, а в субботу они, следуя за своими годи, должны были участвовать в «шествии к скале законов», где открывались суды.



После подобных преобразований Альтинг всё больше и больше начинает напоминать своеобразную модель административного уклада всей Исландии. Его законотворческая и судебная ветви структурно опирались на четвертное деление, которое позволило регламентировать ход их действия и порядок комплектования.

В Íslendingabók говорится также о тингах четверти, которые никак не отражены в Сером Гусе: «А затем были основаны тинги четверти / En síðan váru sett fjórðungaþing» (Íslb., 5). Можно было бы предположить, что Ари применяет такой странный термин для обозначения суда четверти на тинге, если бы в сагах не говорилось, что тинги четверти проводились в других местах. Так, например, в «Саге о людях с Песчанного Берега» сообщается, что, когда страна была разделена на четверти, тинг четверти стали устраивать в Торнесе (Eyrbs., 9). Проблема выглядит довольно сложной, но я бы рискнул предложить несколько возможных вариантов. Тинги четверти могли не являться частью официальной административной системой и не быть skapþing. Другое предположение заключается в том, что тинги четверти вероятно представляли собой промежуточный этап перед появлением судов четверти на Альтинге. Они были судебными тингами, которые держали вместе годи одной четверти[97]. К тому же Ари, хотя и упоминает о равном назначении судей и комплектования Логретты из каждой четверти, тем не менее ничего не говорит о том, что существовали суды четверти. Похоже, что функции тингов четверти совпадали с функциями судов четверти на Альтинге, что могло исключать их взаимное действие. Для сознания же Ари важным было то, для чего существуют те или иные институты, и в данном случае, от каких бед они позволяют избавляться, а потому, упомянув раз тинги четверти, он уже не пишет больше об этой проблеме, не рассказывает об учреждении судов четверти на Альтинге, имевших схожее предназначение, потому что это для него уже не важно.

960ые годы стали временем регламентации весенних тингов. Их число было тринадцать, и таковым он, по-видимому, оставалось до конца независимости Исландии и даже немного далее. В сагах тем не менее упоминается большее количество тингов, некоторые из которых не были выверены историками. Вместе с тем, некоторые собрания, например Кьяларнесский тинг, вообще не встречаются в сагах.

К этому времени возможно окончательно оформились точное время проведения и внутренняя структура весеннего тинга. Его длина не должны была превышать неделю и быть меньше, чем четыре ночи. Начинался vorþing не раньше, чем проходило четыре недели лета, а заканчивался не позже, чем шесть недель, при условии, что sóknaþing был завершён (GG., Þkþ., 37).

Sóknaþing являлся главной частью весеннего тинга, и иногда он рассматривается собственно, как сам весенний тинг[98]. Вторая часть называлась skuldaþing, что переводится как «платёжный тинг». Он являлся скорее добавлением к первому периоду тинга. Там расплачивались с долгами, а также вырабатывалась схемы для торговли и устанавливались цены на некоторые виды товаров[99].

Sóknaþing можно перевести как «тинг тяжб». Там решались все основные споры о земле и собственности, дела о преступлениях и многое другое. Туда должны были выдвигать обвинения лишь те люди, что принадлежат к одному тингу [er menn eru samþinga] (GG., Þkþ., 37). Созывался тинг тремя годи, каждый из которых назначал двенадцать судей (GG., Þkþ., 38). Если не удавалось найти правильного решения, то тяжба отправлялась дальше по иерархической лестнице на Альтинг. Таким образом тинг был основным местом и главным инструментом, посредством которого исландцы решали свои проблемы и противоречия.

Весенний тинг не обладал чётко определённым районом своего действия, он скорее был центром, вокруг которого группировались разрозненные земельные владения, связанные с ним через тингманов. Таким путём с тингом были связаны и низшие группы населения, отчасти входившие в aðalból, такие как omaga, т.е. члены домашнего хозяйства бонда, арендаторы, вольноотпущенники и другие. В данном случае огромную роль играют отношения между бондами и годи, ведь goðar устраивали тинг и назначали там судей, а потому обладали большим количеством возможностей влияния на административные институты.

Концепция исландских вождей — goðar — отличается неповторимым своеобразием среди других скандинавских обществ. В предыдущей главе уже шла речь о возможных схемах развития этого института на острове в Век Заселения и отмечались основные моменты, повлиявшие на это развитие. Теперь же предстоит раскрыть всю глубину специфических черт данной проблемы.

Байок в своих исследованиях обратил на это особое внимание, раскрыв сущность институтов годи и годорода и рассмотрев модели их функционирования. Он отмечает, что рассуждать о годи, как о лидерах своеобразных маленьких государств, чем занимались некоторые историки, означает оставить без внимания комплекс взаимоотношений между bœndr и goðar. В отличие от маленьких королевств в Норвегии или Ирландии, которые, предполагалось, должны защищать или расширять свои границы, у годорда таковых рубежей не было. Исландские годорды не базировались на ресурсах подчинённой территории[100]. Грубо говоря, таковой территории у них не было.

Годорд был административным и социальным институтом, не воплощавшимся напрямую в пространственном плане. Он относился к конкретным землям только косвенно, через посредство бондов, которые входили в его состав. Goðorð можно охарактеризовать, как набор личностных связей между годи и его тингманами и вместе с тем, как официальную структуру, обеспечивавшую представительство последних на тинге. Иногда в источниках встречается его другое обозначение — треть (þriðjungi, человек трети — þriðjungsmaðr, т.е. последователь годи) что соответствует присутствию на Весеннем тинге трёх годи. Причём эти связи не были строго иерархичными и могли без труда быть расторгнуты.

В «Сером Гусе» не раз встречаются положения о том, что бонд должен обязательно следовать за каким-нибудь годи, но выбрать можно любого вождя в стране. Правда, это относилось лишь к тем, кто обладал молочным скотом (ef maðr hefir málnytan smala); в противном случае приходилось приписываться к ближайшему годи и тингу [(GG., Þkþ., 62, 63), (GG., Uf, 66)]. Здесь стоит отметить, что, учитывая скотоводческий характер исландских хозяйств того времени, более или менее полноценные бонды должны были обладать молочным скотом. Таким образом складывалась довольно специфическая система, когда человек мог присоединять себя к тингу, находящемуся от него довольно далеко или же вообще в другой четверти, хотя подобные случаи случались скорее поблизости от границы между четвертями. Джесс Байок, проанализировав связи между бондами в Эйафьорде, на основе материалов одноимённой саги, убедительно показал, что они были весьма хаотичны и тингманы следовали порой за вождями, которые жили на большем расстоянии от них, чем другие[101]. Подобная ситуация как нельзя более отражает существующее среди исландских бондов стремление сохранять как можно больше самостоятельности.

Goðar никогда не пользовались такой большой властью над людьми, какую имели лидеры других скандинавских колоний. Например, ярлы Оркнейских островов могли накладывать налоги и повинности на своих бондов, чего нельзя было и помыслить в Исландии[102]. Причина этого уже не раз упоминалась выше: Оркнейские острова располагались гораздо ближе к Норвегии и к Британским островам, испытывая постоянные угрозы, в то время как Исландии подобные набеги не грозили. В данном случае перспективными были бы компаративные исследования с социальным устройством Фарер, напоминавшем исландское.

Goðorð был такой же собственностью как земля и хутор. Его можно было покупать и продавать, передавать по наследству, делить на части и т.д. Саги прекрасно иллюстрируют все эти явления. Так, например, Vatnsdæla saga рассказывает о том, как братья Торстейн, Хёгни, Торир и Ёкуль поделили наследство своего отца Ингимунда: «Хёгни получил корабль Стиганди, потому что он был купцом. Торир получил годорд, а Ёкулю был дан меч Айтертанги». Торстейн же, как и хотел, получил хутор и земли (Vatns., 27). Другой случай встречается в Bandamanna saga, когда персонаж по имени Одд покупает себе статус годи: «Люди полагали, что только одна вещь умаляет его выдающиеся качества — ему не хватало годорда. В то время было в обычае учреждать новые годорды или покупать их, и Одд так и сделал» (Bandms., 2).

Байок указывает на то, что годи получал мало официальных доходов от своего положения. Так, например, þingfarakaup тратился, чтобы собственно окупить поездку, и лично годи из него вряд ли могло что-то перепадать[103]. Прописанные в Грагасе права годи устанавливать цены на товары, привозимые иноземцами, были направлены на то, чтобы уменьшать необузданные амбиции норвежских купцов. Тем не менее это правило не очень хорошо функционировало, так как торговцы всегда могли пройти далее на своём корабле и договорится с другим годи. Конфликты между норвежскими купцами и годи часто встречаются в сагах. Так, годи Одд из «Саги о Курином Торире» не находит общего языка с моряками, которые не желают мириться с его претензиями, и тогда он накладывает запрет на продажу их товаров (Hþors., 3). Помимо этого годи получали часть от конфискованного имущества и штрафов.

Исходя из этих фактов, следует сказать о том, что годи мог стать лишь человек богатый, чтобы справляться со своими обязанностями. Тем не менее возможность достигнуть годорда была у любого обеспеченного бонда, и goðar ничем не отличались от другого свободнорождённого человека[104]. Таким предстаёт Одд из Bandamanna saga, своеобразный исландский self-made man: он поссорился с отцом, ушёл из дома, и сам достиг успеха в жизни. Хороший годи должен был помогать своим тингманам (также, как и они своим арендаторам), а bœndr свою очередь должны были обеспечивать ему поддержку и сопровождать в поездке на тинг. Помимо богатства, годи должен был обладать незаурядными личными качествами и хорошим знанием законов. Так, всё тот же Одд похоже не справляется со своими обязанностями, и в конце концов ему приходится обратится за помощью к Офейгу, своему отцу, который мастерски распутывает все дела (Bandms.).

Между годи постоянно шло соревнование за последователей. Чем больше их было у вождя, тем больше влияния он имел, принимая участие в различных противостояниях.

Байок отмечает, что, помимо официальной системы отношений между годи и тингманами, существовала не закреплённая в законе традиция покровительства, когда вождь или крупный бонд брались отстаивать чьи-либо интересы.[105] Учитывая большее количество особых возможностей, которыми обладали годи в связи со своей позицией на тинге, они были наиболее привлекательными покровителями для враждующих бондов. Суды, похоже, принимали решение, в меньшей степени основываясь на доказательствах, чем пытаясь угодить могущественным личностям[106], да и сами годи, назначая судей сильно влияли на приговоры.

Вступаясь за интересы участников распри, годи и крупные бонды получали немалую выгоду. Важным источником дохода для них было получения своеобразных «комиссионных» за своё участие.[107] Стоит вспомнить Куриного Торира, предлагавшего Торвальду половину своего добра за услуги.

Вовлекаясь, таким образом, в чужие распри, годи и могущественные бонды становились лидерами враждующих группировок. Именно этим путём проходят герои «Саги о Курином Торире» — ни Одд, ни Торд первоначально не являлись участниками тяжбы, и конфликт был разожжён другими людьми, а именно Ториром и Кетилем. Байок указывает, что покровительство и арбитраж, забирая ведение дел из рук наиболее ярых, кровно-заинтересованных участников тяжбы, охлаждали накал страстей, и направляли всё в законное русло — в суд или же на частное решение[108]. С другой стороны стоит отметить, что это удавалось не всегда, и когда Торвальд и другие люди пытаются усмирить претензии Торира, им это не удаётся (Hþors., 7, 8).

Подобные неофициальные структуры удачно взаимодействовали с административной системой, основанной на институтах тинга и годорда. Они доносили распри до официальных учреждений общества, которые были смоделированы для скорейшего их разрешения. Ни vórþing, ни goðorð не обладали какой-либо зафиксированной областью своего действия — они были центрами, привлекавшими или не привлекавшими бондов, которые были вольны в своём выборе. Не удивительно, что последние часто руководствовались территориальным расположением[109], и случаи, когда годи и тингман жили в разных четвертях были достаточно невелики, в то время, как в рамках относительно небольшого региона бонды разных вождей могли жить вперемешку. Даже годи зачастую находился в окружении людей, следовавших за чужими, порой враждебными вождями[110].



Итак, в 60е годы 10 века вырабатывается своеобразная административная вертикаль, выстроенная на традиционном социальном материале. Все уровни общества, начиная от конкретного землевладения во главе с бондом и кончая Альтингом, обретают устойчивые связи и возможности для более или менее бескровного урегулирования конфликтов. Вместе с тем происходит оформление четвертей — территориально-административных регионов Исландии, определивших лицо всего островного устройства. Окончательным штрихом в этой системе станет верховный суд свободной Исландии — пятый суд.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:41
Создана #6


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Fimmtadómur — завершение строительства административной системы

Учреждение пятого суда было событием гораздо менее значительным, чем, скажем, основание Альтинга или деление страны на четверти. По сравнению с предыдущими случаями источники отводят ему несравненно меньше внимания. В Íslendingabók для него не предусмотрено отдельной главы, а в «Сером Гусе» о нём говорят лишь два пункта в þingkapaþáttr. Тем не менее его появление связано с завершением структурной эволюции исландской административной системы, а потому этот институт несомненно заслуживает отдельного параграфа.

Ари пишет, что пятый суд был учреждён Скафти сыном Тородда (Íslb., 8), и это произошло приблизительно в 1005 году. «Он установил закон пятого суда и тот, что никто не должен объявлять о чужом убийстве, а до этого был такой же закон, как и в Норвегии. В эти дни много вождей и могущественных людей были изгнаны за убийства и агрессию при помощи его сильного влияния и добросовестного исполнения обязанностей / Hann setti fimmtadómslög ok þat, at engi vegandi skyldi lýsa víg á hendr öðrum manni en sér, en áðr váru hér slik lög of þat sem í Norvegi. Á hans dögum urðu margir höfdingjar ok rirkismenn sekir eða landflótta of víg eða barsmíðar af ríkis sökum hans ok landstjórn», — так написано в «Книге об исландцах» (Íslb., 8).

Интерпретируя эти сведения, можно отметить ряд моментов. Важно, что Ари помещает описание основания пятого суда именно в такой контекст. То, что многие вожди были изгнаны, подразумевает проходившие перед этим крупные распри. Таким образом, пятый суд мог стать своеобразным «ответом» на «вызов». Возможно, к этому времени сложилась такая ситуация, что годи, принимая участие в распрях, стали сильно злоупотреблять своим официальным положением, и система опять оказалась под угрозой развала.

«Серый Гусь» предполагает, что в пятый суд, также как и в другие, судей назначали годи, но главное его отличие состояло в том, что противостоящие партии могли исключить по шесть судей, а для принятия решений было достаточно простого большинства (GG., Þkþ., 24). Важно было также то, что fimmtadómur был судом всей страны, и бонды, заседающие в нём, представляли самые разные её части. Следовательно, если разбиралась какая-то тяжба, и в ней принимали участие годи, то большинство судей не имело прямого интереса на стороне одной из сторон. Те же, что назначались, принимавшими участие в распре вождями, могли быть с лихвой отстранены от принятия решения.

В это время, по-видимому, были учреждены так называемые «новые годорды», заключавшиеся в том, что для уравнения представительства в структурах Альтинга с Северной четвертью, где было на три годорда больше, из остальных четвертей три бонда получали право участвовать в Логретте и назначать судей в пятый суд[111]. Каждый годи мог назначать в суд по одному человеку, и их общее число доходило до 48. Учитывая, что каждая из сторон тяжбы, могла фактически отстранить ставленников шести годи (представителей двух тингов), число намного превышающее обычное количество вождей, участвующих в конфликте, то возможности последних как мощных покровителей сильно преуменьшались, а объективность суда существенно возрастала. Тогда становится понятным, почему многие годи были изгнаны из страны за свои преступления, тогда как ранее суды, которые находились от них в зависимости не могли признать их виновными.

Fimmtadómur завершил иерархию исландских судов, став судом последней инстанции. Если спор не находил решения на весеннем тинге, то он поступал в суд четверти на тинге и, если повторялось то же самое, шёл в пятый суд. Таким образом, возможности для законного решения проблем были расширены, и порядок в стране можно было сохранять.

Ряд дел поступал в пятый суд напрямую. Среди них модно выделить лжесвидетельство и лживые обвинения, а также нарушение закона на Альтинге и другие (GG., þkþ, 25).

Fimmtadómur заседал на месте Логретты, центральном месте Альтинга (GG., Þkþ., 24), и, если рассматривать последний как символ и воплощение в едином центре всего исландского общества, то пятый суд стал центральным звеном юридической системы острова.

Хаструп обращает внимание на двойственный характер Альтинга и пятого суда. С одной стороны Альтинг представлял всю страну, весь народ, с другой был всего лишь одним из других тингов (skapþing). Также этот дуализм проявляется по отношению к fimmtadómur, который являлся и одним из многих судов, и учреждением «национального уровня» наравне с Логреттой. Подобное обозначения центра, как «пятого» напоминает одно из древних ирландских королевств Тару, объединившее четыре провинции Лейнстера, Мюнстера, Коннахта и Ольстера и представляя собой как и пятую область, так и пятое измерение[112].

Ознаменовав собой окончание строительства исландской политической и административной системы, основание пятого суда открыло ворота новой относительно стабильной эпохи, продлившейся почти два столетия. Через двадцать лет захлопнется хронологическая граница, завершающая героический Век Саг, и события начнут приобретать историческую ясность. Утвердившееся четырьмя годами ранее христианство принесло с собой новые церковные принципы административного деления, которые будут долгое время соседствовать с традиционными, но в конце концов переживут их. Последние, оформившись в единый социальный организм, несомненно будут эволюционировать, но всё больше и больше будет давать о себе знать саморазрушающее начало, которое и приведёт к концу исландской независимости. Погрязнув в невиданных кровавых раздорах, общество уже не смогло, как оно это делало раньше, найти лекарство против нарушения всеобщего порядка и спокойствия, и распря, так долго служившая способом решения проблем, поглотит его и отдаст, беззащитным, в руки иноземного и враждебного короля.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:43
Создана #7


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



А. А. Васильев - Ласкарь Канан, византийский путешественник XV века по Северной Европе и в Исландию
http://norse.ulver.com/articles/kananos.html
В 1876 году греческий ученый Сп. Ламврос обратил свое внимание на небольшое сочинение, помещенное на двух последних листах одной венской греческой рукописи и сообщающее сведения о путешествии Ласкаря Канана по северным странам. Пять лет спустя Ламврос издал греческий текст данного сочинения в греческом журнале Παρνασσός (т. V, стр. 705 sq.) и снабдил его небольшим историческим комментарием. Греческий ученый сделал предположение о тождественности Ласкаря Канана с Иоанном Кананом, автором рассказа об осаде Константинополя Мурадом II в 1422 году.

Крумбахер в своей Истории византийской литературы поместил небольшую заметку о «кратких и довольно бесформенных заметках Ласкаря Канана о путешествии в Германию, Швецию, Норвегию и Исландию», которое имело место, по некоторым вероятным данным, находимым в самом источнике, между 1397 и 1448 годами. Тождественен ли он с Иоанном Кананом или нет, этого нельзя ни доказать, ни опровергнуть.[1]

Ввиду того, что в этом путешествии говорится больше всего о северных странах, то, как это и естественно, на него обратили внимание северные ученые, напр. Тороддсен, которого особенно интересовало место об Исландии.[2]

Наконец, в 1902 году шведский византинист Лундстрём дал новое издание греческого текста со шведским переводом и 3 обильным историко-филологическим комментарием; там же он поместил подробное описание венского греческого кодекса (Cod. Hist. gr. 113 Nessel) и сообщил то немногое, что было можно, о самом авторе и о времени его путешествия.[3]

В настоящей статье я хочу, на основании издания Лундстрёма, дать русский перевод путевых заметок Ласкаря Канана и сделать попытку посильно разрешить один вопрос, который, по-видимому, оставался неясным как для Ламвроса, так и для Лундстрёма.
Перевод Путевых Заметок Ласкаря Канана.

Обойдя великую землю Европы, я объехал весь берег ее от Иперборейского океана. Там находится превеликий залив, называемый по-гречески Венедским (Οὐενεδικός). Окружность его равняется 4000 милям, а диаметр его, от северной оконечности так называемого мыса Норвегии (τῆς Νορβεγίας) до самой внутренней части его в области Пруссии (ἐν τῇ ἐπαρχία τῆς Πουρσίας), равняется 2000 итальянским милям, считая милю в 1000 сажень,[4] или по нашему счету,[5] считая милю по 750 сажень, 2250 милям. С востока же и запада этот залив содержит…[6]

Прежде всего, начиная с востока,[7] в самых северных частях этого залива находится страна Норвегия, главный город которой называется Берген Ваген (Μπέργεν Βάγεν);[8] в этом городе нет в обращении чеканной монеты, ни золотой, ни серебряной, ни медной, ни железной, но покупатели и продавцы живут при помощи своих товаров. Кроме того, в этом городе день остается в течение одного месяца: с 24-го июня до 25-го июля все время день, и ночи совершенно не бывает.

За этой страною идет страна Швеция (Σουήτζια), главный город которой Стокгольм (Στοκόλμω). В этом городе чеканится 4 монета из нечистого серебра.[9] Эти обе страны находятся под властью короля Дании.[10]

За Швецией идет страна Ливония (ἡ ἐπαρχία τῆς Λιβονίας). Эта страна имеет главный город, который называется Рига (Ῥήγα), и другой город Ревель (Ῥήβουλε). Эти города как в светском, так и духовном отношении управляются архиепископом. Страна же управляется князем гроссмейстером белых одеяний и черного креста.[11]

За этой страною, в самом внутреннем углу залива, лежит страна Пруссия (τῆς Πουρσίας); столица ее называется Данциг (Τάντζηκ)

За ней лежит страна Ст<л>авуния (ἡ ἐπαρχία τῆς Σθ<λ>αβουνίας), столица которой называется Любек (Λούπηκ). Из этой области происходят Зигиоты, живущие в Пелопоннесе, так как там (т. е. в Стлавунии) есть очень много местностей, которые говорят на языке Зигиотов.[12]

За этой страною лежит страна Датия (τῆς Δατίας = Дания), один из городов которой называется Купанаве (Κουπανάβε = Копенгаген). Он также служит резиденцией датского короля.[13] Вот те шесть стран, которые лежат вокруг залива.

Прибыл я также на остров рыбоедов (ихтиофагов), обычно называемый Исландией (Ίσλάντη); y мудрого Птолемея, как мне кажется, этот остров есть Фуле (ἡ Θούλη). Там я нашел день в продолжении шести месяцев, от начала весны до осеннего поворота.[14] Я переехал на этот остров из Англии (ἀπὸ τῆς Ήγγληνίας) и пробыл я там 24 дня. И увидел я сильных и крепких людей; пища их была рыбы, хлеб их был рыбы и питье их — вода. Затем я снова возвратился обратно в Англию (εἰς τὴν Έγγλητέραν). 5

Расстояние в милях от вышеназванного города Берген-Вагена до Клюза (άχρι τῶν Κλουζῶν), на юге Фландрии,[15] прямым путем 3500 миль, а от Клюза до святого мыса в Португалии[16] 2064 (2 164?) мили, т. е. всего 5664 мили, если не заходить в бухты.

Как видно, в самом путешествии есть некоторые указания на время его совершения. Так, автор говорит, что Норвегия и Швеция находились под управлением короля Дании, т. е., другими словами, указывается время после Кальмарской унии 1397 года, когда произошло соединение этих трех государств. Уния в полной силе сохранилась до 1448 года, когда умер король Христофор Баварский (1439–1448). Таким образом, наш автор писал, вероятно, не позже 1448 года. Затем мы замечаем, что он называет государя соединенного королевства τοῦ ῥηγός, т. е. короля — мужчину. Но ведь первым государем после унии 1397 года была женщина, а именно Маргарита, правившая до 1412 года. Вряд ли Канан не отметил бы, если бы в его время на престоле сидела женщина. На основании этого, время его путешествия можно еще точнее определить между 1412 и 1448 годом. Далее, Лундстрём, на основании данных Канана о соединении в руках рижского архиепископа светской и духовной власти, приходит к такому заключению: так как архиепископ Риги, в то же время и правитель города, находился в некоторой официальной зависимости от ордена лишь во время с 1392 по 1418 год, и так как путешествие Канана не могло иметь место до 1392 года, то его нужно отнести ко времени после 1418 года.[17] Если выводы Лундстрёма справедливы, то для нашего путешествия остается время лишь с 1418 по 1448 год. По-видимому, некоторые склоняются отнести это путешествие к концу XV века.[18] Основания для этого мне пока неизвестны. 6

Я не буду в данный момент касаться сведений нашего путешествия о Ливонии или Исландии.[19] Я хочу только сделать попытку разобраться в вопросе о тех зигиотах, которые жили во время Ласкаря Канана в Пелопоннесе и на языке которых говорили в XV веке на севере Европы в Стлавунии, области с главным городом Любеком.

Лундстрём в своем комментарии к этому месту склоняется к тому, что Канан около Любека слышал действительно славянскую речь; затем он прибавляет: «какое славянское племя в Пелопоннесе называлось зигиотами, остается еще исследовать».[20]

О том, что славян в Пелопоннесе было много, и что они сохранились там до конца средних веков, не может быть двух мнений; источники ясно и определенно об этом свидетельствуют. Вопрос о наших зигиотах, я думаю, может быть решен при помощи одного места во французском тексте Морейской хроники, интереснейшего источника для французского владычества в Пелопоннесе после четвертого крестового похода. Там мы читаем следующее: «Si ne demoura gaires du pais que le Sigo de la Chacoignye et les montaignes des Esclavons se revelerent contre le prince et tournerent vers l’empereor», т. e. «Таким образом (двоюродный брат византийскаго императора) недолго пробыл в стране, как Сиго Чаконии и славянские горы поднялись против князя и перешли на сторону императора».

В этом тексте «Сиго» есть транскрипция греческого слова ζυγός, что значит «горный хребет». В данном месте «Сиго» обозначает горный хребет Тайгет. Отсюда совершенно ясно, что под οἱ Ζυγιῶται нашего путешествия автор предполагал славян, живших в горах Тайгета.[22] Сведений о славянах в горах 7 Тайгета в XIII–XV веках немало.[23] В некоторых документах XV века Чакония, упомянутая в нашем месте Морейской хроники рядом с названием Сиго, отожествляется иногда прямо со Славонией: vel aliunde ad partes Zachonie vel Sclavonie.[24]

Таким образом Ласкарь Канан знал о славянах, живших в Пелопоннесе, и под своими зигиотами имел в виду славян тайгетских. Насколько возможно, чтобы в его время в области Любека говорили на их языке, я этого вопроса касаться не берусь.
Примечания

[1] Krumbacher. Geschichte der byzantinischen Litteratur. 2. Anflage. Munchen, 1897, S. 422 (§ 179); об Иоанне Канане см. с. 300–301.

[2] См. Th. Thoroddsen. Geschichte der Islandischen Geographic. Autorisierte Uebersetzung vou A. Gebhardt. B. 1. Die islandische Geographic bis zum Schlusse des 16. lahrhunderts. Leipzig, 1897, S. 75.

[3] Laskaris Kananos. Reseanteckningar fran de nordiska landerna. Smarre Byzantinska skrifter utgifna och kommenterade al Vilh. Lundstrom. Upsala — Leipzig, 1902, 47 стр.

[4] τῶν ἀνἁ χιλίων οὐργυιῶν τὸ μίλι (p. 14).

[5] У Lundstrom: κἁ μᾶς (p. 14); y Ламвроса: καθ᾽ ἡμᾶς.

[6] Здесь пропуск нескольких слов.

[7] ἀπ᾽ ἀνατολῶν (р. 15). Скорее надо было бы ожидать ἀπὸ δυσμῶν, т. е. с запада.

[8] Здесь, конечно, идет речь о гор. Бергене и его большой гавани Vaagen.

[9] χαράσσεται χάραγμα ἀργυροῦν ἀναμεμιγμένον (p. 15).

[10] αὗται αἱ δύο ἐπαρχίαι άρχονται παρἁ τοῦ ῥηγὸς τῆς Δατίας (р. 15).

[11] ἡ δὲ ἐπαρχία άρχεται ὑπὸ τοῦ δουκὸς μεγάλου μαΐστορος τῶν λευκῶν ἐνδυμάτων καὶ τοῦ μέλανος σταυροῦ.

[12] ἀπ᾽ αὐτῆς τῆς ἐπαρχίας ὑπάρχουν οἱ Ζυγιῶται οἱ ἐν τῇ Πελοποννίσῳ · ἐπεὶ ἐκεῖσε ὑπάρχουν πλεῖστα χωρία, ἅτινα διαλέγουνται τῆν γλῶσσαν τῶν Ζυγιωτῶν (p. 16).

[13] αὕτη ἐστὶν καὶ βασίλειον τοῦ ῥηγὸς τῆς Δατίας (ib.).

[14] άχρι τροπῶν ϕθινοπωρινῶν (ib.).

[15] Здесь имеется в виду оживленный в средние века портовый город Sluys, который на картах того времени встречается под именем cluxa или la clussa. См. Lundstrom, c. 32.

[16] ἕως τοῦ ἱεροῦ άκρου εἰς τὸ Πορτεγάλλε (p. 17). Здесь надо разуметь мыс св. Винцента, т. е. юго-западную оконечность Пиренейского полуострова.

[17] См. Lundstrom, c. 34; cp. c. 28.

[18] См. Thoroddsen, Geschichte der islandischen Geographic. I, S. 75: andere dagegen verlegen dieselbe (т. е. путешествие) in den Schluss des 15. lahrhunderts.

[19] Некоторые, напр., сопоставления текста Ласкаря Канана относительно Исландии с другими источниками сделаны у Лундстрёма (с. 31).

[20] Lundstrom, c. 29.

[21] Livre de la Conqueste de la Princee de l’Amoree. Chronique de Moree (1204–1305) publiee… par J. Longnon. Paris, 1911. p. 125 (§ 333). См. также Buchon. Recherches historiques sur la Principaute fransaise de Moree et ses hautes baronnies. T. I, Paris, 1845, p. 159.

[22] Longnon, p. 125, n. 1. Buchon, I, p. 159, n. 2.

[23] Некоторые известия сведены у А. Васильева. Славяне в Греции. Византийский Временник, V (1898), с. 434–438.

[24] Sathas. Documents inedits relatifs a l’histoire de la Grece au moyen age. I, Paris, 1880, p. 298.

Статья взята с сайта Византийская Держава. История и культура государства ромеев (Византии)

Источник: А. А. Васильев. Ласкарь Канан, византийский путешественник XV века по Северной Европе и в Исландию. Харьков, 1914. С. 3–8. [Отдельные оттиски из Сборника Харьковского Историко-Филологического Общества в честь проф. В. П. Бузескула].

При переиздании орфография была приведена в соответствие с современными требованиями. Некоторые языковые особенности, а также пунктуация оригинального текста оставлены без изменений. Постраничные примечания сведены в конец текста.

[3] — так обозначается конец соответствующей страницы.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:48
Создана #8


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427




Дашкевич Я. Р. (Украина). Армяне в Исландии (XI век)
http://ulfdalir.ru/literature/0/2122

Источник: Скандинавский сборник XXXIII. – Таллин: Олион, 1990



Некоторые сведения источников по истории европейского средневековья породили парадоксальную ситуацию: точно и ясно удостоверяющие определенные факты, они воспринимаются современной историографией с большим недоверием и интерпретируются в противоречии с их недвусмысленными показаниями. В скандинавистике к таким сведениям относятся сообщения о пребывании армян в Исландии в XI в. Ценные и, в основном, не часто подвергающиеся сомнению исландские источники Íslendingabók, Hungrvaka, Grágás и зависимые от них сообщения в Landnámabók, Hauksbók, Skarðsárbók и др. дают точные, хотя и предельно лаконичные сведения о пребывании в Исландии армянских епископов примерно в 50-60-х гг. XI в.

Первый исландский историк Ари Торгильссон Мудрый (1067-1148) в своей Íslendingabók ("Книге об исландцах") – очень сжатой политической и церковной истории Исландии – упоминает трех армянских (ermskir) епископов: Петра, Абрахама и Стефана, – пребывавших на острове и развернувших там свою деятельность1. Непосредственно от свидетельств Ари зависимы сведения сборника генеалогий Íslends Landnámabók, истоки которого исходят к началу XII в., но окончательная редакция была завершена в начале XIV в. Landnámabók почти буквально повторяет сообщение "Книги об исландцах"2.

Об иностранных епископах (без указания на этнос), действовавших в Исландии во время первого католического епископа Ислейфа (1056-1080), упоминается также в Biskupa sögur ("Епископских сагах"), охватывающих время примерно с 1000 по 1340 г. и составленных в 1200-1350 гг. В одной из саг этого цикла, Hungrvaka, рассказывается, что эти епископы, будучи менее ригористичны, чем католик Ислейф, пользовались популярностью. Архиепископ Бремена Адальберт (1045-1072), которому в церковном отношении подчинялась Исландия, вынужден был вести с ними борьбу; по этому поводу он направил Ислейфу письменные указания3.

Составленное в XII в. собрание законов Исландии Grágás ("Серый гусь"), отражавшее в основе своей отношения XI в., запрещало под угрозой штрафа прибегать к услугам армянских или греческих епископов, объявляя все произведенные ими церковные действия недействительными4. Было высказана предположение, что в основу запрета положено письмо Адальберта к Ислейфу, упомянутое в Hungrvaka5.

Сообщения этих источников довольно точны, их показания не представлялось возможным истолковывать в каком-либо ином смысле. В таком духе они и были восприняты скандинавской и западноевропейской историографией 2-й половины XIX в. (П. А. Мунк, А. Д. Ёргенсен6 и др.)7. В дальнейшем же в отношении отдельных элементов сообщений начали возникать сомнения. На сегодня литература по данной проблеме насчитывает около 30 названий, включая и работы, посвященные исключительно данному вопросу.

Мы попытаемся рассмотреть отдельные положения, по которым ведется спор8.

Анализа заслуживают следующие вопросы: 1) этнос епископов; 2) их конфессия; 3) сан; 4) путь следования; 5) потенциальные возможности армянского прозелитизма; 6) обстоятельства и хронология события.

1. Этнос епископов. Источники определяют его как ermskir (Íslendingabók, Grágás) с вариантами hermskir, enskir, oemskir (разночтения различных редакций Grágás)9 или же прямо указывают на страну происхождения епископов – Армения – Armenía (Landnámabók). Исландская историческая и географическая литература (Alfraeði Íslenzk, Hauksbók и др.), а также картография XIII-XIV вв. называют Армению Armenía, Ermland (в исландском тексте), Armenía (в латинском)10. Одновременно, однако, те же Alfraeði Íslenzk, Hauksbók и другие источники (Upphaf, Örvar-Odds saga, Göngu-Hrólfs saga) называют Эрмландом прибалтийскую Вармию, расположенную по соседству с Пруссией11. В связи с этим была выдвинута гипотеза, что под ermsk'ими епископами нужно понимать миссионеров из Вармии, т. е. Эрмланда12. Но это предложение не выдерживает критики.

Во-первых, топоним Эрмланд как название прибалтийской страны в XI в. еще не засвидетельствован. Эрмландия впервые упоминается в источнике, датируемом ок. 1231 г.13, а в исландской литературе название Эрмланда для прибалтийской страны употребляется не ранее 2-й половины XIII в.

Во-вторых, в XI в. население Эрмланда (если предположить, что название это фактически уже существовало, но не было зафиксировано в дошедших до нас источниках) еще не исповедовало христианства – христианизация страны была осуществлена в первой половине XIII в. Эрмланд являлся полностью языческой страной, и о прибытии в Исландию миссионеров оттуда в XI в. не могло быть и речи.

В-третьих, сами исландцы в XII-XIV вв. приравнивали этноним ermskir (Íslendingabók), к названию страны Армения (af Armenía в Landnámabók, af Armeníalandi в перечне епископов, имеющемся в Stokkhólmsbók, составленной ок. 1360 г.)14.

Было выдвинуто и другое утверждение – о том, что ermskir происходит от греческого слова έρημος (пустынь, пустынник) и, в дальнейшем, от "эремитов" (отшельников). С. Йонсдоттир сконструировала развернутую гипотезу, связывая с монахами – эремитами из Южной Италии (отождествляемыми с ermsk'ими епископами) памятник византийского искусства XI в., найденный в Флататунге в Исландии15. Это объяснение не вызывает доверия, так как в источниках явно говорится об этносе епископов – кстати, одновременно и греков, и армян, – а не об их статусе отшельников.

Некоторые исследователи (в XIX в. Г. Сторм16) склонялись к мысли, что под армянами нужно понимать просто греков (византийский прозелитизм в Скандинавии не вызывает особых возражений), но источники, как говорилось выше, явно разлив чают священнослужителей армян и греков17. Это делает означенное предположение неприемлемым. Если же учитывать контакты исландцев, состоявших в варяжских дружинах Византии и Руси, с окружающим населением, среди которого было немало армян – как их колоний, так и компактно заселенных ими территорий на восточных рубежах Византийской империи, – то мнение о том, что образованные исландцы XI в. не могли отличать армян от греков, выглядит необоснованным.

Высказывалось также и просто скептическое мнение о том, что Армения чересчур далеко от Исландии и что, возможно, этнос епископов-миссионеров указывается неправильно18. Мы, постараемся показать дальше, что расстояние между Арменией (или, точнее, армянами) и Исландией не было столь огромным, как кажется, и не случайно исландцы могли хорошо отличать греков от армян.

Антропонимические данные – имена епископов – хотя прямо не подтверждают их армянский этнос, ему не противоречат. Бедрос (Petrus), Абраам (Abraham) и Степаннос (Stephanus) принадлежат и принадлежали в XI в. к распространенным армянским именам. Следовательно, сведения источников о том, что миссионеры были армянами, выдерживают историческую, критику.

2. Конфессия. Если остановиться на том, что епископы были действительно армянами, тогда возникает три возможности: в Исландию могли попасть армяне-григориане, т. е. представители армянской национальной, монофизитской и антихалкидонитской церкви; армяне-павликиане, т. е. приверженцы довольно распространенной в Закавказье, Византийской империи и Болгарии еретической секты; и, наконец, армяне-халкидониты, диофизиты, придерживавшиеся греческой или грузинской ориентации.

Предположение о том, что нужно иметь в виду павликиан, было выдвинуто более ста лет тому назад19, и оно находило дальнейших приверженцев, называвших не только павликиан, но и тондракийцев20. Правда, убедительные аргументы в поддержку данной гипотезы так и не были выдвинуты. Кажется, два момента противоречат данному мнению: во-первых, прилагаемый миссионерами титул епископов не соответствует той антииерархической структуре, которая была принята павликианами и тондракийцами; во-вторых, источники говорят о том, что в Исландии епископы пользовались популярностью из-за своей меньшей (по сравнению с католиком Ислейфом) ригористичности. Подобная характеристика не соответствует представлению о строгих и даже фанатичных павликианах21.

Предположение об армянах-халкидонитах (больше греческой, чем грузинской ориентации) заслуживает обсуждения. Следует, однако, отметить, что армяне-халкидониты свою моноэтническую иерархию не создали (хотя и были епископы-армяне, но они являлись пастырями не одних только армян, а всех халкидонитов, независимо от этноса, проживавших в пределах подчиненной им епархии22). В том случае, если бы в Исландию направлялись армяне-халкидониты, на них смотрели бы как на греков, так как синонимом халкидонитства являлся термин "греческая вера".

Таким образом, наиболее вероятно, что армяне-епископы являлись григорианами.

3. Сан. Согласно источникам, три миссионера – Петр, Абрахам и Стефан были епископами. Высокий сан может вызвать удивление или подозрение в самозванстве.

Главное объяснение этого феномена состоит в том, что армяне, по-видимому, должны были противостоять католическому епископу и для этого занимать равное ему место в иерархии. В глазах исландцев они должны были являться такими же епископами, как Ислейф. Второй момент, на который стоит обратить внимание, это практика католической церкви, именовавшей епископами многих миссионеров, направлявшихся в языческие страны для того, чтобы они могли там, по своему усмотрению, создавать церковную администрацию. Возможно, армяне учли практику римской церкви, которой нужно было противостоять. Следует иметь в виду и то обстоятельство, что иерархи ческая система григорианской церкви более сложна, чем в других восточных церквах (два ряда иерархии – один по линии посвящения с девятью ступенями, второй – по линии юрисдикции с семью ступенями)23. Приравнивание к сану католического епископа у исландских авторов могло пойти по линии внешнего сходства и не обязательно точно – тем более не для всех миссионеров – соответствовать сану настоящего григорианского епископа.

4. Путь следования. В историографии разрабатывалось два главных возможных варианта. Первый – через Западную Европу, дорогой пилигримов, направляющихся в Рим и из Рима24, или же торговыми путями, используя контакты Нормандии с Исландией25. Второй путь – из Византии, "из грек" на север. Стоит упомянуть и еще об одном возможном варианте – пути через земли прибалтийских славян, Саксонию, Лангобардию, Рим и Апулию в Константинополь.

Главным предметом экспорта из северной части Восточной Европы на Ближний Восток являлись в это время ценные меха из Прибалтики, возможно, также янтарь. В раннем средневековье существовало два способа осуществления трансконтинентальной торговли: торговля в пределах отдельных отрезков большого торгового пути с переходом товаров, преодолевавших, расстояние от исходного пункта пути к конечному, через несколько промежуточных рук, и торговля на всем или почти всем расстоянии большого торгового пути от исходного до конечного пункта без перепродажи (или только с частичной перепродажей) товаров по дороге26. Максимальную прибыль сулили купцам далекие путешествия27, хотя при них и увеличивалась степень риска. Можно предполагать, что в своих торговых путешествиях отдельные армяне, опираясь хотя бы на киевскую факторию, продвигались довольно далеко на северо-запад.

Другими словами, реальное расстояние между Скандинавией и армянами не было столь непреодолимым, как может казаться на первый взгляд.

Если же появление армянских епископов в Исландии связывать с деятельностью норвежского короля Харальда Сигурдссона Сурового (ок. 1047-1066) и его борьбой с бременским архиепископом Адальбертом (на чем мы остановимся ниже), тогда путь армян из Византии на север – в частности, через Киев, где к тому времени уже складывалась колония-фактория28 – кажется более вероятным, чем западноевропейский.

5. Армянский прозелитизм. Вопросы распространения григорианства за пределы собственно Армении и близлежащего региона (закавказская Албания, некоторые горные народности Кавказа) никогда не являлись предметом комплексного научного изучения. Исходили из того, что с момента потери Арменией независимости не было реальной политической силы, способной стимулировать и поддерживать экспансию григорианства.

Изучение путей и способов распространения универсальных религий, особенно интенсифицировавшееся на протяжении последних десятилетий, доказало, что религии могли продвигаться не только вследствие военно-политического давления или же в связи с осознанной социальной верхушкой определенной территории необходимостью включиться в "цивилизованный" монотеистический мир, но и независимо от этих факторов. Вскрыта большая роль купечества и, соответственно, торговых путей в распространении таких форм восточного христианства, как несторианство, якобизм, православие. Тем не менее вопрос об армянском прозелитизме в целом еще ожидает своего изучения29.

На сегодня, по-видимому, не подлежит сомнению динамизм армянского монофизитства, проникавшего в сассанидское и более позднее время в Индию, Цейлон и дальше в Малайю30. Остается нерешенной проблема о возможном армянском прозелитизме по волжскому пути31, по которому армяне с X в., возможно, проникали в Булгарское государство.

В Крыму армяне создали первые колонии примерно в XI в.32 Киевская армянская фактория датируется XI в.33 Полемические выступления киевских православных иерархов против монофизитства вообще (митрополит Иларион, ок. 1051-1053 гг.) и армян в частности (митрополитов Иоанна I Продрома, ок. 1080 г.; Никифора I, ок. 1120 г.; игумена Феодосия Грека в 40-50-х гг. XII в.)34, по-видимому, необходимо расшифровывать не только как проявление религиозной нетерпимости, но и как попытку соорудить барьер против пропаганды григорианства на Руси.

Конечно, динамизм армянского прозелитизма не следует преувеличивать. К фантастическим измышлениям необходимо отнести гипотезу об обращении части половцев в григорианство в 965 или любом другом году35. По своей силе армянский прозелитизм очень уступал другим церквам – православной и римско-католической. В то же время нет веских оснований исключать появление армянских миссионеров в Исландии XI в. Но и при положительном решении этого вопроса нельзя смотреть на появление армянских миссионеров в Исландии как на доказательство одновременного присутствия там же армянских купцов36 или же искать отголоски армянского искусства в этой северной стране37. Даже такой специалист в области изучения связей искусства Армении с культурами Западной Европы, как И. Стржиговский (который был осведомлен об "армянском эпизоде" в Исландии XI в.), не решался говорить о конкретных проявлениях армяно-исландских контактов в области искусства38.

6. Хронология и обстоятельства миссии. Еще Ф. Маклер (идя по следам П.-А. Мунка и А.-Д. Ергенсона и используя сведения, полученные от С. Блёндаля)39; а также и сам С. Блендаль (следуя Г. Строму)40 развили довольно стройную и логичную гипотезу, связывая появление армянских епископов в Исландии с деятельностью норвежского короля Харальда Сигурдссона. Харальд в течение почти десяти лет (по 1042 г.) находился на византийской службе, возглавляя варяжскую дружину, принимавшую участие в войнах императоров Михаила IV и Михаила V. Направлялся Харальд в Византию из Норвегии и обратно, после побега из Византии, через Киев. Женой его, как известно, стала дочь киевского великого князя Ярослава Мудрого – Елизавета41. После возвращения в Норвегию Харальд вел упорную борьбу против бременского архиепископа Адальберта, а своих епископов посвящал в сан в Англии и Франции, чем вызвал недовольство папы Александра II.

Исландия входила в это время в сферу влияния Норвегии (хотя формально еще не была от нее зависимой). Вполне возможно, что также на этом острове Харальд пытался противопоставить церковному влиянию Рима и Бремена свое собственное, используя с этой целью миссионеров восточных церквей – греческой православной и армянской григорианской. Следует отметить, что времена Харальда – это период предельного напряжения церковных отношений между Западом и Востоком, вылившегося в разделение церквей 1054 г. Харальд, активно влиявший на организацию церковной жизни в Норвегии, ни в коем случае не мог стоять в стороне от этих процессов. Именно при его помощи – или, хотя бы, без его противодействия, – возможно, при содействии близких Харальду исландцев, служивших в Константинополе (назывались имена Халлдора Сноррасона и Болли Болласона42), армянские епископы из Византии могли попасть в Исландию. Для этого они использовали известный путь "из варяг в греки", которым исландцы и норвежцы неоднократно направлялись в Византию и на Русь. Учитывая контакты, которые Харальд имел в Константинополе, можно предположить, что армянские епископы направлялись на север не собственно из Армении, а именно из Константинополя, располагавшего в это время крупной армянской колонией43. В своем путешествии в Исландию епископы, по крайней мере на значительном отрезке своего пути, могли следовать вместе с армянскими купцами, проникавшими на север и северо-запад в поисках пушнины и янтаря.

Конечно, это только гипотеза, которая, однако, кажется достаточно правдоподобной. Она в состоянии объяснить и поместить в конкретные исторические рамки сведения об армянах в Исландии, которые на первый взгляд представляются столь экзотическими.

Учитывая время составления древнеисландских источников и хронологию отраженных в них событий, период деятельности исландского епископа Ислейфа (1056-1080), бременского архиепископа Адальберта (1045-1072), правления Харальда (ок. 1047 – 1066), наиболее приемлемо датировать появление армянских епископов в Исландии 1056-1066 гг.

Таким образом, анализ различных данных подводит к выводу о том, что в Исландии – в начальный период ее христианизации, когда римский католицизм еще не обладал неограниченной монополией, а существовал своеобразный "религиозный вакуум", – действительно появились армянские "миссионеры", завоевавшие благосклонность исландцев. Из истории распространения религий известно, что в начальный период проникновения монотеистических учений на языческую территорию там происходила борьба различных религиозных направлений44 – до тех пор, пока одно из них, обычно уже в результате действия политических факторов, не занимало господствующего положения. Армяне появились в Исландии именно в такой переходный период, чему способствовали противоречивые церковно-религиозные процессы времен Харальда Сигурдссона, правителя, вполне сознательно покровительствовавшего восточным ответвлениям христианства, пытавшегося укротить политические претензии римского католицизма. В определенной мере, в 50-60-х гг. XI в. решалась идеологическая судьба Исландии – идти ей в области религии по западному или восточному пути развития. Дальнейший ход событий привел, однако, к неограниченному господству на острове римского католицизма, вследствие чего армянский эпизод в христианизации Исландии остался только эпизодом без дальнейших культурно-исторических последствий.

Самым важным, как нам кажется, выводом является то, что в XI в. не только Ближний Восток и Восточное Средиземноморье являлись местом проникновения норманнов ("людей Севера") – вездесущих викингов, но и самые северные окраины Скандинавии не были закрыты для выходцев из далекого Закавказья и Византии.
ПРИМЕЧАНИЯ

1. Íslendingabók Ага fróða AM 113а and 113b, fol. With an Introd. / By I. Jóhannesson. Reykjavík. 1956 (факс. изд., л. 5 рукописи AM 113а и л. 6' рукописи AM 113b).

2. Íslendinga sögur: Eptir gömlum handritum útgefnar at tilhlutum nins konúngliga norraena fonvfraeða félags. Kaupmanmhöfn, 1829. Bd 1. Bl. 258.

3. Biskupa sögur, gefnar út af hinu íslenzka bókmentafélagi. Kaupmanmhöfn, 1858. Bd. 1. Bl. 62-63.

4. Grágás: Elzta lögbók íslendinga. Útgefin eptir skinnbókkini i bókasafni konungs á kostnað forraritafjelags Narðurlanda í Kaupmanmhöfn af V. Finsen. Kaupmanmhöfn, 1852 (repr. Odense, 1974). D. 1. Bl. 22; Grágás efter det Arnamagnaeanske Haandskrift N 334 fol., Staðarhólsbók / Utg. V. Finsen. Kjøbenhavn, 1879 (repr. Odense, 1974). S. 26-27.

5. См.: Lárusson M. M. Úm hina ermsku biskupa // Skírnir. Reykjavík, 1959. 133 ár. Bl. 84; Idem. On the So-Called "Armenian" Bishops // Studia Islandica. Reykjavík, 1960. H. 18. P. 27.

6. Munch P. A. Det Norske Folks Historie. Christiania, 1863. Bd 2. S. 116; Jørgensen A. D. Den nordiske Kirkes Grundlaeggelse og forste udvikling. Kjøbenhavn. 1874-1878. Bd 1. S. 694; Maurer К Die Bekehrung des norvegischen Stammes zum Christentume in ihrem geschichtlichen Verlaufe quellenmässig geschildert. München, 1856. Bd 2. S. 580-582; Le livre des Islandais / Ed. F. Wagner. Bruxelles, 1898. P. 77.

7. Необходимо отметить, что в сохранившихся армянских источниках поездка названных выше армянских епископов в Исландию никаких следов не оставила.

8. Автор высказывает глубокую благодарность исландским историкам Магнусу Мару Ляруссону, Инги Сигурдссону и Бьёрну Торстейнссону за помощь, оказанную при подготовке статьи.

9. Ermskir: Íslendingabók. AM 113a. Bl. 5; AM 113b. Bl. 6; Grágás. 1879. Bl. 26; Grágás. Stykker, som findes i det Arnamagnaeanske Haandskrift N 351 fol., Skálholtsbók og en Raekke andre Haandskrifter / Utg. V. Finsen. Kjøbenhavn, 1883 (repr. Odense, 1974). S. 72; hermskir; Grágás. 1852. Bl. 22; Grágás. 1883. S. 330; enskir: Grágás. 1883. S. 24, 167, 210, 250; oemskir: Grágás. 1883. S. 117.

10. См.: Alfraeði Íslenzk: Islandsk encyklopaedisk litteratur. 1. cod. mbr. AM 194, 8vo / Utg. K. Kålung. København, 1908. В. 1. S. 7, 25 (Ermland); Hauksbók / Udg. af F. Jónsson og E. Jónsson København, 1892-1896. S. 154 (Armenia, Erland); Pritsak O. The Origin of Rus'. Cambridge (Mass.), 1981. Vol. P. 514 (Armenia). Ср. также: Мельникова E. А. Древнескандинавские географические сочинения. M., 1986. С. 61, 86, 105, 112, 118, 127.

11. См. своды сведений: Lárusson М. М. Úm hina ermska biskupa. Bl. 83-84; Idem. On the So-Called "Armenian" Bishops. P. 25-27; Pritsak O. The Origin... P. 538. См. также: Мельникова E. А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1975. М., 1976. С. 152, 154; Она же. Древнескандинавские географические сочинения. С. 62, 94.

12. См.: Lárusson М. М. Úm hina ermska biskupa. Bl. 84-85; Idem. On the So-Called "Armenian" Bishops. P. 25-27.

13. Codex Diplomaticus Warmiensis oder Regesten und Urkunden zur Geschichte Ermlands / Hrsg. C. P. Woelky und J. M. Saage. Mainz, 1860. Bd 1. S. 1.

14. Íslendinga sögur. Bl. 258; Diplomatarium Islandicum: Íslenzkt fornbréfasafn. Kaupmannahöfn, 1862. T. 3. S. 149.

15. Jónsdóttir S. Bözönzk dόmsdagsmynd í Flatatungu. Reykjavík, 1959. Bl. 77-79; Idem. An 11th Century Byzantine Last Judgement in Iceland. Reykjavík, 1959. P. 79-80.

16. Storm G. Harald Haardraade og Vaeringerne i de graeske kejsers tjeneste // [Norsk] Hist. Tidsskr. 2 raekke. Christiania, 1884. B. 4. Bl. 374-375.

17. См.: Grágás. 1852. Bl. 22.

18. См.: Melsted B. Th. Íslendinga saga. København, 1930. Bd 3. S. 28; Idem. Fridar- og rit-oldin // Safn til sögu Islands. Reykjavík, 1930. B. 4. Bl. 827.

19. См.: Jørgensen A. D. Den nordiske Kirkes Grundlaeggelse, S. 694.

20. См.: Macler F. Arménie et Islande // Revue de l'histoire des religions. Paris, 1923. T. 87. P. 241; сокр. пер. на арм. яз.: Маклер Ф. Армяне в Исландии // Эчмиадзин. 1971. № 6-7. С. 73-76; The Book of the Icelanders (Íslendingabók) / Ed. and Transl. with an Introductory Essay and Notes by H. Hermansson. Ithaca. New York, 1930 (repr. N. Y., 1966). P. 85; Jóhannesson J. Íslendinga saga. 1. Þjóðveldisöld. Reykjavík, 1956. Bl. 171-172; Idem. Islands historia i mellemalderen. Fristatstid. Oslo, 1969. S. 117-118; Idem. A History of the Old Icelandic Commonwealth. Íslendinga saga. Winnipeg (Man.), 1974. P. 143; Pritsak O. The Origin of Rus'. P. 481.

21. Ср.: Garsoïan H. G. The Paulician Heresy: A Study of the Origin and Development of Paulicianism in Armenia and the Eastern Provinces of the Byzantine Empire. The Hague, 1967.

22. См.: Арутюнова-Фиданян В. А. Армяне-халкидониты на восточных границах Византийской империи (XI в.). Ереван, 1980.

23. См.: Hammerschmidt E., Assfalg L. Abriss der armenischen Kultsymbolik // Symbolik des orthodoxen und orientalischen Christentums. Stuttgart, 1962. S. 243-244.

24. См.: Jónsdóttir S. Bözönzk dόmsdagsmynd. Bl. 75-82; Idem. An 11th Century Byzantine Last Judgement. P. 77-84.

25. См.: Поячян З. Армяне в Исландии // Аск. Антилас. 1938. № 6. С. 90 (на арм. яз.; пер. статьи из лондонского журн. "Massis", 1937); Алпоячян А. История армянской эмиграции. Каир, 1941. Т. 1. С. 340-342 (на арм. яз.). Армянские, авторы ссылаются на выводы, к которым пришел проф. Стефанссон. Нам не удалось установить, была ли работа Стефанссона в свое время опубликована; исландские историки подобную работу не упоминают.

26. Только благодаря последнему способу возникли описания купеческих путешествий на расстояние в несколько тысяч километров – именно для таких караванов составлялись итальянские пособия, детально рассматривавшие пути трансконтинентальной торговли.

27. См. наблюдения о торговле янтарем между Прибалтикой и Ближним Востоком: Daszkiewicz J. R. Z historii południowo-wschodniego szlaku bursztynowego (XIV-XVII w.) // Slavia Antiqua. Poznań, 1980. T. 27. S. 253-275.

28. Мнение о возможной поездке через Киев было высказано вскользь в статье: Айвазян К. В. О дате поселения армян на Руси по данным средневековых армянских и русских авторов (историко-филологическое исследование) // Литературные связи. Ереван, 1973. Т. 1. С. 20-21. См. также; Dachkévytch Ya. Les Arméniens à Kiev (jusqu'à 1240). 1ère p. // Revue des Études arméniennes, N. S. P., 1973-1974. T. 10. P. 336-340.

29. Отдельную главу, конечно, составляет исследование продвижения павликиан и их неармянских эпигонов, например, богомилов. В этой области сделано немало.

30. См.: Colless В. С. The Treaders of the Pearl. The Mercantile and Missionary Activities of Persian and Armenian Christians in the South East Asia // Abr-Nahrain. 1969-1970. Vol. 9. P. 17-38; 1970-1971. Vol. 10. P. 102-121; 1971. Vol. 11. P. 1-21; 1972-1973. Vol. 12. P. 115-135.

31. Вопрос поставлен П. Лебединцевым (Лебединцев П. Г. О влиянии Кавказа на ереси, распространенные на Руси // Труды V Археологического съезда в Тифлисе, 1881. М., 1887. С. XXXII), но чересчур категорически и прямолинейно рассмотрен О. Халпахчьяном (Халпахчьян О. X. Культурные связи Древней Руси и Армении // Проблемы истории архитектуры народов СССР: Сб. науч. тр. М., 1975. № 2. С. 5; Он же. Культурные связи Владимиро-Суздальской Руси и Армении. М., 1977. С. 38).

32. См.: Микаэлян В. А. На крымской земле: История армянских поселений в Крыму. Ереван, 1974. С. 6-7.

33. См.: Dachkévytch Ya. Les Arméniens. 2ème p. // Revue des Études arméniennes. N. S. P., 1975-1976. T. 11. P. 323-330.

34. См.: Дашкевич Я. Р. Древняя Русь и Армения в общественно-политических связях XI-XIII вв. (Источники исследования темы) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исслед. 1982. М., 1984. С. 179-180.

35. Гаркавец А. Н. Две новонайденные армяно-кыпчакские рукописи // Тюркологический сборник (1977). М., 1981. С. 79. По поводу гипотезы о принятии григорианства половцами см.: Dachkévytch Ya. Who are Armeno-Kipchaks? (On the Ethnical Substrate of the Armenian Colonies in the Ukraine) // Revue des Études arméniennes. N. S. P. 1982. Т. 16. P. 357-416; Дашкевич Я. Р. Армяно-кыпчакский язык: этапы развития // Вопр. языкознания. 1983. № 1. С. 95-96. В 965 г. Половцев еще не было в Северном Причерноморье, а эта дата была заимствована А. Торосовичем (на которого ссылается А. Гаркавец) в 1626 г. из армяно-кыпчакской Хроники Польши, в которой годом 965 неправильно датируется христианизация Польши. См.: Dachkévytch Ya., Tryjarski E. "La Chronique de Pologne" – un monument arméno-kipchak de XVIe siècle // Rocz. Orientalistyczny. Warsawa, 1981. T. 42. Z. 1. P. 11, 14, 16.

36. См.: Еремян С. Т. Армения, армянское купечество и развитие торговли между Европой и Азией до XIX в. // Пятый Международный конгресс по экономической истории: Докл. М., 1976. Т. 6. С. 291.

37. См.: Чугасзян Л. Б. Очерки об армянском искусстве в "Истории искусства в Ирландии" // Вестн. обществ. наук. Ереван, 1976. № 1. С. 108.

38. Strzygowski J. Origin of Christian Church Art: New Facts and Principles of Research. Oxford, 1923. P. 250.

39. Macler F. Arménie et Islande. P. 238-240. Ср. также: Рыдзевская Е. А. Легенда о князе Владимире в саге об Олафе Трюгвасоне // Труды отдела древнерусской литературы. М.; Л., 1935. Т. 2. С. 7-8; Еремян С. Т. Юрий Боголюбский в армянских и грузинских источниках // Науч. тр. / Ереван. гос. ун-т. Ереван, 1946. Т. 23. С. 389.

40. Blöndal S. The Last Exploits of Harald Sigurdsson in Greek Service. A Chapter from the History of the Varangians // Classica et mediaevalia, Copenhague, 1939. Vol. 2. P. 26-26.

41. См.: Cross S. H. Yaroslav the Wise in Norse Tradition // Speculum. 1929. Vol. 4. N 2. P. 177-197; Blöndal S. The Last Exploits P. 9-26; Stender-Petersen A. Études Varègues. 1. Le mot varègue polutasvart // Speculum. N. S. 1940. Vol. 3. N 1. P. 1-19; Shepard J. A Note on Harald Hardraada: the Date of his Arrival at Byzantium // Jb. der österreichischen Byzantinistik. Wien, 1973. Bd. 22. S. 145-150; История Византии. M., 1967. Т. 2. С. 349-350. См. более старую работу: Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI-XII вв. // Труды. Спб., 1-908. Т. 1. С. 258-287.

42. См.: Blöndal S. The Last Exploits. P. 26. О Болли Болласоне см.: Исландские саги / Под ред. М. И. Стеблин-Каменского. М., 1956. С. 427-428.

43. См.: Charanis P. The Armenians in the Byzantine Empire. Lisboa, 1963.
44. Можно упомянуть, в качестве примера, историю Хазарии, Моравии, Руси, Польши и даже Венгрии.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:50
Создана #9


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



ОЛЬГЕЙРССОН ЭЙНАР. ИЗ ПРОШЛОГО ИСЛАНДСКОГО НАРОДА
http://ulfdalir.ru/literature/2053
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 21:52
Создана #10


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Глава 7. Поселения скандинавов на острове Исландия [194-224]
http://ulfdalir.ru/literature/317/326
Источник: А. СТРИННГОЛЬМ. ПОХОДЫ ВИКИНГОВ



Викинги не только распространились по Европе, но среди завоеваний и открытий новых государств другие толпы их открывали и заселяли неизвестные до того времени земли и острова. Гардар Свафарсон, родом швед, имевший поместья в Зеландии, около 861 года предпринял поездку в Седерэйярд, к западу от Шотландии (Гебридские острова), за отцовским наследством своей жены. Проезжая залив Пантлада, между Шотландией и Оркадскими островами, он был застигнут сильной бурей, которая отнесла его на запад Атлантического моря. Он пристал к неизвестной стране, объехал ее берега и нашел, что это остров. Гардар высадился на северном берегу острова в заливе, которому дал имя Скьяльфанди, выстроил несколько домов, перезимовал там и назвал это место Husavik. Весною воротился на твердую землю и, прибыв в Норвегию, очень хвалил открытый им остров, как страну прекрасную и покрытую лесами. По его имени назвали его Гардарсхольм, "островок Гардара".

Спустя несколько лет Наддоддр, великий викинг, во время плавания с Фарерских островов в Норвегию, был занесен бурей в открытое море и встретил ту же незнакомую страну, которую нашел Гардар. Он и его спутники взошли на высокую гору посмотреть, не видно ли где дыма или каких-нибудь других признаков обитаемости острова: они не увидели ничего, кроме утесов со снежными вершинами, – почему Наддоддр, возвращавшийся притом осенью, когда на острове выпало много снега, дал ему имя Snioland, "Снежная земля".

Много было толкований о великой, неизвестной стране на море; эти толки возбудили в славном викинге, Флоки Вугердсоне, желание отыскать ее и исследовать. Наконец, принеся великую жертву богам, он отплыл из Рогаланда, в Норвегии, и взял с собой трех воронов. Сначала он направил путь в Хьяльтланд (Шотландские острова), потом посетил друзей на Фарерском архипелаге и оттуда отправился в свое научное путешествие. Заехав далеко в открытое море, он выпустил одного ворона. Этот полетел назад на Фарерские острова. Флоки поплыл еще дальше потом и выпустил другого ворона. Птица поднялась высоко, но потом вернулась на корабль, потому что не увидела никакой земли. Наконец, третий ворон полетел впереди корабля. Следуя по направлению полета птицы, Флоки скоро заметил, что приближается к земле. Он высадился на незнакомом берегу и нашел в заливе такое множество рыбы, что из-за обильного лова ему и его спутникам некогда было косить траву, отчего весь скот, взятый с собой, пал во время зимы. Весна была также очень холодна, поэтому Флоки вернулся в Норвегию и по имени трех воронов получил название Флоки-Ворон (Korpa Floke; korpa – ворон) (A).

Он говорил много плохого о новой земле; один из его спутников, Херюльф, рассказывал о ней хорошее и худое; но третий товарищ, Торульф, превозносил ее до небес, говоря, что там с каждого стебелька капает масло, за что его и прозвали Масляным Торульфом. На северной стороне острова нашли много плавающего льда, почему Флоки и назвал эту землю Исландией. Она сохранила это название до нашего времени.

В Landnamabok и в Are Frode's Schedae есть известие, что до поселения норманнов в Исландии находились там люди, называемые Paper, после них нашли ирландские книги, колокола (bjollur) и другие вещи, по которым можно было заключить, что эти люди были Westmannen (из Ирландии или Британии); места, где найдены следы их пребывания, назывались Papey (папский остров) и Papyli. Замечательно, что с этим названием согласуются показания ирландского монаха, Дикуила, написавшего в 825 году книгу De mensura orbis Terrae. Он рассказывает о необитаемом острове Туле, посещенном в его время несколькими монахами, с которыми он разговаривал; они жили на этом острове с 1 февраля по 1 августа и опровергают старинные понятия о Туле, будто там море всегда покрыто льдом; притом от весеннего до осеннего равноденствия там не постоянный день, как рассказывали, а напротив – ночь во все продолжение этого времени; справедливо только то, что во время летнего равноденствия, а также несколько дней после и прежде того, солнце спускается за небосклон на самое короткое время, и тогда можно заниматься всяким делом, как среди бела дня. Еще за 100 лет до Дикуила ирландские монахи для пустынножительства удалялись на многие острова, лежащие к северу от Шотландии. В числе этих островов Дикуил называет такие, до которых с северного берега Британии можно доехать при попутном ветре за два дня; в его время они были необитаемы. Монахи, удалившиеся туда от мира, вынуждены были норманнским разбойникам оставить это убежище. Там было много овец. По всей вероятности, это Фарерский архипелаг. Должно быть, монахи привезли с собой овец, и они, покинутые бежавшими хозяевами, размножились на свободе. Те же самые обстоятельства, которые привели ирландских монахов, искавших пустынножительства, на Фарерские острова, могли привести других таких же в Исландию.

Остров лежит высоко на севере, в Северном океане, почти за 80 шведских миль от Трондхейма, не более 20 от Гренландии, на одной широте с Вест- и Норд Ботнией. Исландия – самый большой остров Европы, после Британии и Ирландии. Ее поверхность простирается до 936 шведских четвертичных миль (их приходится на 1 градус экватора 10.41). На всей известной земле нет страны, которая обнаруживала бы столько следов подземного огня, как Исландия. С 1000 года считают до 60 вулканических извержений из множества тамошних огнедышащих гор, из которых Гекла принадлежит к самым известным, но не величайшим (B). Малые озера, ручьи и протоки высыхают; в воздухе вспыхивают огни; сильные подземные удары как бы потрясают основание острова, раздается страшный грохот и гром в соседстве с горой; за этими верными предвестиями извержения из подземной плавильни в горе поднимается столбом густой дым с молниями либо огненными шарами; с ними вместе вылетает множество камней разной величины, нередко падающих на расстоянии нескольких миль; в то же время с ужасным шумом отделяются толстые ледяные глыбы, покрывающие большую часть вулканов, и, растопленные огнем, разливаются ручьями по окрестности; из жерла вулканов стремятся во все стороны огненные потоки; когда же пламенная масса остынет на земной поверхности, они долго еще текут под затвердевшей корою и образуют огромные пещеры, в которых стены, пол и потолок состоят из лавы ©.

Когда подъезжаешь к Исландии, глазам представляются только острые, остеклованные огнем утесы; везде, от одного конца острова до другого, тянутся высокие обнаженные горы, покрытые вечным снегом и льдом, между ними – безлесные поля, прорезанные пластами лавы на расстоянии многих миль. Восточный ветер пригоняет к берегам льды из Ледовитого моря: эти льды наполняют все заливы на северо-западной и восточной сторонах острова, покрывают весь берег и море на такое пространство, сколько может обнять глаз человека. Они обыкновенно приходят в январе и уходят назад в марте; иногда не показываются до апреля, но зато уже остаются надолго; они состоят либо из ледяных гор, нередко в 60 сажен вышины, возвещающие свое прибытие страшным шумом, либо из небольших глыб, толщиной до трех сажен; последние тают скоро, но ледяные глыбы гостят целые месяцы, принося с собой тяжкие бедствия для страны; зимний холод стоит тогда до середины лета, глубокий снег покрывает землю до последних чисел (например, в 156 году, 26 июня, выпало на аршин снега; он выпал также в июле и августе, и стояли морозы), в воздухе – туманы; трава не растет; нельзя заготавливать никакого запаса на зиму; лошади едят околевший скот; овцы щиплют шерсть друг с друга; люди и животные страждут и умирают от страшного голода; бедствие умножают белые медведи, приплывающие в великом множестве с полярными льдами и с ними исчезающие: они жестоко опустошают стада.

Но если необыкновенно огромные ледяные глыбы не усиливают зимней стужи и не охлаждают летнего тепла, климат сносен, здоров; лета теплые, без несносной жары; зимы не чрезвычайно холодны, но гораздо теплее, чем следовало бы ожидать в такой широте, так что овцы и лошади проводят всю зиму на открытом воздухе. Причиной того действие подземного огня, который появляется здесь в изумительном множестве кипящих ключей и горящих источников; многие из них такой величины и такого удивительного свойства, что подобные им на земле не известны. Одни с ужасным клокотанием и шумом, похожим на гром водопада, бросают в воздух столбы горячей воды на сто футов вышины и многие сажени в объеме; встречаются места, где на две мили в окружности от сорока до пятидесяти горячих ключей наполняют воздух удушливыми парами, доходящими до облаков и и похожими издали на густой дым, какой обычно бывает от лесных пожаров. такие источники и горячие ключи встречаются в горах в бесчисленном множестве; иногда их находят даже на горных вершинах. Если прежние ключи исчезают под осыпавшейся землей, недалеко от них нередко пробиваются новые; предвестием того большей частью служат землетрясения и подземные удары, следующие непрерывно и быстро один за другим. Кипящие ключи и источники исландцы называют Huerer, или котлы; те же, в которых воды спокойны, называются у них Laugur, или теплые бани. В них исландцы часто варят себе пищу; скот любит пастись вблизи таких ключей и дает много молока, если пьет их теплую воду. Долины и покатости гор также служат изобильными и тучными пастбищами.

Собственно лесов вовсе нет. Только местами виднеется несколько пригорков и незначительных полян, поросших кустарником и небольшими искривленными березками от 4 до 6 футов высотой и от 3 до 4 дюймов в объеме; но из болот, где нынче не встретишь ни одного молодого побега, выкапывают остатки прежних лесов: по свидетельству саг (D), остров в старину изобиловал лесом. Однако ж высокие деревья, кажется, никогда не росли в Исландии, по крайней мере, они были редки, потому что первые ее жители брали строевой лес и топливо в Норвегии. Вероятно, опустошения, сделанные огнем, голландские льды и сильные бури отчасти мешали расти новым лесам, отчасти уничтожали прежние.

На этом острове, где так много ужасных чудес природы, северные поселенцы в IX и Х столетиях основали республику, единственную в своем роде в летописях человечества и очень важную для скандинавской истории: без исландских исторических памятников многие воспоминания скандинавской старины утратились бы совсем и были бы ничтожны все наши сведения о теогонии, нравах и языке скандинавов и взаимных отношениях северных государств (29).

Первые, самые многочисленные, переселения на этот остров происходили из Норвегии в то время, когда Харальд Харфарг в счастливой войне покорил все небольшие государства (фюльки), одно за другим; он не только подчинил себе малых королей, но присвоил всякую недвижимую собственность, все земли, возделанные и невозделанные, даже озера и воды, и обратил в зависимое состояние свободных землевладельцев. Тогда многие удалились из Норвегии: одни за горы, в пустыни Ямталанда и Хельсингеланда, другие на Фарерские острова, в Хьяльтланд, на Оркадские и Седерские острова, некоторые искали счастья на море и совершали поездки в западные страны, другие выбрали своим убежищем новооткрытый остров в океане.

Последние нашли Исландию хорошей страной, потому что там в зимнее время скот сам находил себе пищу, рыба водилась во всех водах, не было также недостатка в лесе, но больше всего потому, что там нечего было бояться притеснений Харальда и его жестоких людей. Молва о том разошлась далеко, и из Свейской земли многие переехали на этот остров. Прежде умы раздражались легко при малейшей обиде; притом скандинавы меньше всего могли сносить несправедливость и не любили подчиняться отношениям, не соответствующим их гордому и независимому духу; оттого-то некоторые по неудовольствию, другие по принуждению, как нарушители общественной тишины, не ожидая безопасности и мира на родине, покидали ее навсегда и искали убежища в других местах; многие, особенно такие, которых не было ни дворов, ни какой-либо недвижимой собственности, из страсти к путешествиям охотно уходили в другие страны для поселения.

Landmans-maenner назывались в Исландии самые первые поселенцы на острове и первые строители тамошних дорог; в их числе находят Тора Кнаппа, уроженца Швеции, сына Бьерна на Хаге, занявшего страну от реки Стиллы до реки Тунгу и жившего в Кнапе; Тормода Сильного, также шведа, объявленного вне закона королем Бьерном на Хаге, и Фридлейфа из готского государства, который занял весь Слетахлид с Фридлейфсдалем и жил сам в Хольте.

О Бьерне, именитом человеке в готском королевстве, рассказывают, что он имел тяжбу с Сигфастом, зятем ярла, или короля, Сольвара в Готланде (Готландии). Сигфаст пришел и с помощью своего тестя овладел поместьями Бьерна. Этот навьючил 12 лошадей серебром, все остальное отдал жене, Глифе, и сыну, Эйвинду, и пошел с одинадцатью спутниками на запад в Норвегию, к Герсену Гриму, на Агдире, но сначала сжег Сигфаста с тридцатью его мужами, ночью, в его собственном доме. Герсен принял его дружески, но смотрел жадными глазами на серебро и подкупил одного человека убить Бьерна ночью. Бьерн однако ж совладал с убийцей, великодушно подарил ему жизнь, но составил дом Грима и пошел к другому сильному норманну, по имени Эндотт Краке. С ним прожил он зиму, а летом отправился в морской набег. Жена его, Глифа, умерла в Готланде, и он женился на другой, сестре Эндотта, Хельге, которая родила ему сына, Транда. Эйвинд и Транд были оба великими воинами и ходили в набеги, особенно в Западное море. Тогда в Ирландии, в числе прочих королей, царствовал один, по имени Кьярвал. У него в войске служил Эйвинд и женился на королевской дочери, Рофорте. С ней прижил он сына, по имени Хельги, и оставил для воспитания на Седерских островах. Спустя два года Эйвинд и Рофорта вернулись на эти острова и нашли, что у сына их прекрасные глаза, но зато он очень худощав, поэтому назвали его Хельги Тощим и взяли с собой в Ирландию.

Этот Хельги, бывший отцом двух сыновей и многих дочерей, отправился с женой и детьми в Исландию. Сначала он проживал на месте, называемом Гармундастад. Там перемерз почти весь скот, взятый им с собой, потому что зима была осень сурова. Он собрался и поплыл в другое место, где в одной долине выпустил двух поросят, одного борова (galt) и свинью. Спустя три года развелось там до 70 свиней, потому это место получило название Свиной долины (Galltarhamar). Пребывав в разных местах за первый год и осмотрев каждую сторону острова, взял он наконец во владение землю между двумя мысами, Сиглунесом и Рейнеснесом, зажег большие огни на устьях рек и, освятив таким образом землю, разделил ее на участки между сыновьями, зятьями и прочими товарищами. Место, на котором сам жил, названо было Христовым мысом, потому что Хельки был крещен и веровал в Христа, хотя больше надеялся на Тора, молился ему в морских набегах и важных случаях, поэтому и говорили о нем, что он "очень смешанной веры".

Потомки Хельги разошлись далеко по острову; они заселили и возделали значительную часть Исландии. От одного из сыновей его, Рольфа, по матери происходил отец северной истории, известный Снорри Стурлусон, лагман в Исландии в XIII веке, и Хаук Эрлендесон, также лагман в XIII и XIV веках, тот самый, который, по древним сказаниям, сочинил Landnamabok, книгу о первом населении Исландии, сообщающую самые верные и полные сведения обо всех владельцах различных мест на острове, кто были их предки и потомки и какие дела они совершили.

Из этой книги видно, что Хельги был родоначальником многих знатнейших семейств и славных людей Исландии. Брат его, Снебьерн, и дядя, Транд, первый – сын Эйвинда, последний – Бьерна, также поселились в Ислендии; жилище первого называлось Ваттенсфьорд, последнего – Трандальгот.

Торир Снепилль, зять лагмана Торгнюра в Свейском государстве и сын сильного викинга, Кетилля Бримелля, также переселился в Исландию, учредил свое жилище в роще, которую содержал в большой части, и был родоначальником великой семьи, распространившейся далеко по острову. И другие из первых обитателей Исландии вели свой род по отцу или матери из Свейского и Готского государства.

От Рождества Христова прошло 874 зимы, когда Исландия получила первых жителей, и спустя 60 лет после этого она была так густо населена, как не бывала и в позднейшее время. Переселения туда из Норвегии с каждым годом до того множились, что Харальд Харфагр, опасаясь, чтобы они не обессилили государство, старался препятствовать им, обложив податью всех переселенцев в Исландию. В самое цветущее время острова считали там почти 4000 оседлых, независимых жителей.

Способ происхождения таких поселений, также природа страны, состоящей из утесов и пустынь, покрытых лавой, были причиной возникновения множества независимых общин на острове; каждое из поселений на занятой им земле под властью вождя составило самостоятельное целое. Несколько судов подплывают к Исландии. На них сидят норвежские изгнанники, люди, недовольные положением дел на родине, бездомные искатели счастья. Они уже завидели землю, и главный из них, взявши с собой на чужбину, как залог покровительства, родных богов, священные столбики прадедовских кресел, украшенные ликами богов, с молитвой к Тору бросает их в море. Направляемые невидимой рукой божества, они укажут место для нового жилища поселенцев. Плаватели следят за ними с напряженным вниманием. Священные указатели нового крова останавливаются в одной бухте. В ту же минуту суда причаливают к этому месту. Плаватели выходят на берег. Земля им понравилась, и они хотят овладеть ею. Принятие земли во владение совершалось с особенным торжеством: носили огонь по границам взятого участка; чтобы другая толпа таких же странников не могла отрезать от него часть для себя, пускали стрелу для предупреждения их. Ставили также секиры, орлов, кресты во многих местах владения, и сами места получали название от этих примет. Что касается обширности владений, то считалось законным обычаем, чтобы женщина получала не больше земли, сколько может обойти в весенний день двухлетняя корова от восхода до заката солнца. Первые поселенцы вообще присваивали обширные участки и неохотно уступали их, исключая немногие случаи. Для того норвежский король, Харальд Харфагр, приказал, чтобы никто не занимал земли больше, нежели может обойти в один день с огнем при помощи людей своего корабля. Предписано было зажигать костры с раннего утра на таком расстоянии, чтобы одна бродячая толпа видела дым другой. Каждый костер должен гореть до захождения солнца, и прежде, чем оно закатилось, следовало зажигать последний.

Король Харальд имел виды на обладание Исландией; он хотел поставит там своего ярла, как на Оркадских островах. Для этой цели он послал на остров с тайными поручениями Унни, сына того шведа, Гардара, который принадлежит к числу первых путешественников, открывших Исландию. Ему обещан был сан исландского ярла, если замысел удастся. Но цель посольства стала известна, и, когда он поселился в Исландии с одиннадцатью товарищами, никто не хотел ему продавать ни скота, ни съестных припасов. Он перешел в другое место, но и там было не лучше. Принятый, наконец, одним поселянином, он обольстил у него дочь, бежал, но был догнан отцом и убит со всеми товарищами. С тех пор Харальд и его преемники до Олафа Святого довольствовались податью, собираемой с каждого исландца, торговавшего с Норвегией (30).

Итак, учреждение правительства на острове судьба предоставила самим туземцам. В новой стране знатный поселенец устраивал храм богам своей родины, вблизи, на лучшем месте, он учреждал судилище (тинг); в этих священных местах он властвовал над своими людьми, как жрец и судья (годи); другие пришельцы селились под мирной сенью этих учреждений. С поселенцев собиралась подать для храма; все полицейские и правительственные меры, какие только были сносны в то время, исходили от храмового годи, жреца и судьи. Так, храм и судилище Кьялларнеса были главным местом юго-западной Исландии; однако ж каждый вождь присоединявшихся поселенцев мог беспрепятственно оставить храмового годи, если он ему не нравился, и перейти от него к другому.

Но впоследствии, когда береговое народонаселение сгустилось, поселения окружили весь остров, храмы и их тинги умножились, тогда не могло существовать такое множество независимых владений, одно возле другого. В восточной четверти острова, сначала больше всех населенной, жил поселенец Ульфльот, происходивший по матери от королевского рода. Но 60-м году жизни пришла ему мысль дать общие законы острову. Потребность соединения многих поселений под одной верховной властью, видно, чувствовалась глубоко, и Ульфльоту вверена верховная власть; он отправляется на три года в Норвегию для совещания о том со своим дядей, мудрым Торлейфом. Во время его отсутствия товарищ его по воспитанию, Грим, объехал весь остров для выбора удобного места, где бы на будущее время можно было держать общую земскую сходку и суд; это было дело нелегкое, по причине необитаемости острова внутри, куда еще и ныне никто не отваживается пускаться без компаса, по затруднительной, местами непроходимой дороге.

Выбор остался за местом на юго-западе, где климат был теплее, вблизи большого озера Тингвеллир: эта земля была отнята у одного поселенца за совершенное им убийство. Она стала первой собственностью рождающегося государства; лошади могли тут свободно пастись по траве; всякий приезжий на тинг имел право рубить в лесу дрова, сколько ему нужно. Заведыванеи храмом и судом принадлежало годи. Не слагая с себя судебной власти в своих округах, годи собирались на общую земскую сходку в Тингвеллире: это было верховное правительственное место острова по законам Ульфльота; в судебной власти этого собрания все годи хотели участвовать, подчинились общим законам, данным Ульфльотом, и сделали его главным правителем на три года, возложив на него обязанность быть блюстителем законов, "глашатаем их", как называли его в то время.

Всякий желающий мог и на будущее время строить храмы и быть годи своего храма, но государство признавало только три судебных округа в каждой четверти, исключая северную, к которой принадлежали четыре, и только трех храмовых годи в каждом округе считало законными властями. Остров разделен был на четверти, которые назывались по сторонам света, также по важным прибрежным местам, особенно большим морским заливам. Четверть подразделялась на три гарды, ил три весенних судебных округа; гарда в полицейском отношении – на трети, каждая с особенным годи. Годи собирал храмовую подать в своей трети с каждого из ее членов; наблюдал в ней за безопасностью и порядком; но каждую весну с двумя другими годи своей гарды обязан был держать суд. Как для весенних судов собирались всегда три годи, так четвертные годи, начальники четвертей острова, все вместе держали четвертные суды, которых также было четыре. К этому числу прибавилось пятое общее собрание, куда поступали все дела, не решенные по причине разделения голосов в других судах.

Во всем следовали древним обычаям и правам, все устраивалось по понятиям, принесенным из скандинавской родины. Три ежегодных жертвенных пира собирали вместе друзей и родных; к числу любимых общественных развлечений принадлежали игры, на которых присутствовали жители всей пограничной страны, как участники или зрители; на частных херад-тингах и общих альтингах встречались близкие и дальние знакомые; эти частые общие совещания и свидания поддерживали сношения между рассеянными жителями острова и служили в Исландии, как и в Скандинавии, гражданской и общественной связью.

Так государственный и гражданский быт древнего севера переселился на этот остров, лежащий на дальнем севере. Отделенные широким морем от всякого деятельного участия в событиях мира, чуждые споров с соседними государствами, в безопасности от иноземных нападений, исландские поселенцы были совершенно предоставлены самим себе, своим воспоминаниям и внутренним домашним и общественным отношениям. Их остров составлял как бы замкнутый мир. Качество климата и почвы, поставлявшие неодолимые препятствия успехам земледелия, побуждали их заботиться о луговой траве; они извлекали из нее пользу; доставали себе пищу из обильного рыбой моря, также озер и рек на острове, причем птицеловство и собирание яиц бесчисленного множества морских птиц, посещавших берег Исландии на некоторое время года, составляли для них богатое средство пропитания. Сенокос заменял для них жатву; скотоводство, рыболовство и птицеловство служили для них главными способами содержания; подобные занятия с оседлым образом земледельческой жизни соединяли беспечность и покой пастушеский; оттого у исландцев много было досуга, во время которого они припоминали песни старинных скальдов о подвигах предков, а также об Асах и их поколении.

Передаваемые в старинном предании воспоминания старины сохранились; звуки древних песен баснословной Эдды не умерли; в песне и саге жили еще в великом множестве воспоминания о прежнем молодечестве боевой жизни. Поэма Тьодольва о числе Инглингов и Эйвинда Погубителя Скальдов о предках Хакона ярла (E) служат доказательством, как много существовало старинных песен; в это время, прежде чем певцу приходило в голову воспеть в последовательном порядке 30 членов одного поколения, уже многие до него пели об этих вымерших родах, и сказания о них еще продолжали жить в памяти народа. Едва ли подвержено сомнению, что старинные героические поэмы о Велунде, Вельсунгах, Гьюкунгах, Нифлунгах и другие, достигающие в своих воспоминаниях до времени переселения народов, жили в устах народа в Скандинавии за многие века до переселения. Песни составляли в то время живую книгу памяти; не знали другого средства для сохранения в памяти древних замечательных людей и событий; всякое мудрое изречение и предание, переходившее из рода в род, сохранялись в песне, которая хоть с изменчивой судьбой языка и подвергалась переменам во внешней форме, но оставалась одинаковой по содержанию (F).

Эти старинные воспоминания и песни привезли с собой в Исландию переехавшие туда поселенцы. Они сберегли и освежили память о прежней родине и мире отцов. В Скандинавии их земляки увлекались потоком современных событий; прежние воспоминания заменялись новыми. Переселяясь из этой беспокойной среды на одинокий остров, исландец в долгие зимние ночи развлекал себя песнями, которые прежде пелись в королевских комнатах и на воинских пирах. Древность со своими воспоминаниями представлялась ему тем живее, что он, для избежания нового порядка вещей на родине, вдалеке от нее искал убежища для древней независимости и, расставшись с новым для него, воскресил древний обычай и учреждения на дальнем острове по соседству с полюсом. Позднейшая судьба его Скандинавии, хотя он все еще следили за ней с участием, имела для него значение не больше, чем чужой страны. Зато его древние воспоминания были его собственностью: в них жили его предки. Кроме того, в числе исландских поселенцев находилось много людей из знаменитых родов; известно, как сильно дорожили скандинавы своим происхождением. Вести род от славных предков было преимуществом, обещавшим мужество и приносившим славу. Оттого-то знатные семейства больше всех других были хранителями воспоминаний. В отечестве сохранялись курганы и наследственные дворы предков, воздвигались им памятники. В Исландию переселенец мог перенести только саги об их подвигах и славном роде: тем заботливее он старался передать память о них потомкам.

Усиление такого свойства, как исландское, должно было казаться важным и замечательным для потомков, которые долго помнили о том, кто были первые обитатели, кто из них поселился на какой земле, как из этих поселений возникли первые небольшие государства, как по старинному обычаю сохранились там древние учреждения и наконец из рассеянных поселений образовалась Исландская республика с ее законами и устройством государственного быта.

Но ход развития республики обличал внутри деятельную жизнь; если вспомним избалованный свободой дух этих островитян, их непоколебимую настойчивость в сделанных приговорах, честолюбие, щекотливость во всем, что касалось чести, чувство справедливости и соединенную с ним мстительность, то легко поймем, что все это, при их дикой и беспокойной силе, порождало много ссор между отдельными личностями и целыми обществами, много разных случаев, державших умы в постоянном напряжении и обращавших общее внимание на походы, подвиги и судьбу знатных вождей. Они вдохновляли поэтов, и всякий даровитый рассказчик, которому случалось узнать все обстоятельства происшествия, на собраниях и пирах передавал подробно, ясным и сильным слогом, случаи из жизни храбрых людей, составлявшие содержание песен скальдов. Если кто имел тяжбу в суде, то ему необходимо было знать защитника противоположной стороны, единоборец ли он или законник, искусен ли в боях, с быстрым ли соображением, приветлив ли, нет ли у него сильной родни. Подобно, как европейская политика требует знакомства со свойствами государей, исландский поселянин уже для собственной безопасности должен был ознакомиться со всеми качествами (Idrotten) своих властей. Вероятно, оттого и слушали с жадностью рассказы о замечательных делах современников (G). С этим живым и столь естественным свободным участием ко всему, что случалось и случается в его кругу, соединялась в северном жителе самая нежная заботливость о родословной и воспоминании о его предках, особенно, если последние были высокого рода и знаменитого имени; оттого почти всякое знатное семейство в Исландии имело свою собственную историю или сагу.

Из Скандинавии исландцы также принесли с собой страсть к морским набегам; сверх того, они долгое время находились в различных сношениях с прежним отечеством, по дружбе или родству, и по необходимости привозить из Норвегии строительный лес и пшеницу; оттого они очень часто рассекали море своими длинными кораблями, или байдарами; другие прославились как скальды и рассказчики саг и вернулись с богатыми подарками и вестями о событиях на чужбине, особо в Норвегии и при дворах северных королей. Такие рассказы слушались с жадностью и живым участием; на частных сборищах, на жертвенных пирах, в народных собраниях они были первой забавой и лучшим развлечением исландца. Вообще, от всякого, ездившего в дальнюю дорогу или посещавшего дворы государей, требовали подробного рассказа обо всем, что он делал, видел и слышал. Кьяртан Олафсон, знаменитый в сагах исландец, некоторое время проживший у Олафа Трюггвасона в Норвегии, вернулся в Исландию в большом горе, потому что невеста ему неверна и брат по оружию обманул его, оттого ничего не рассказывал; это не понравилось его отцу, не поощрявшему молчание сына, и что от него нельзя добиться никакого хорошего рассказа (H).

Когда приходил корабль, народ спешил к берегу узнавать новости; чаще всего начальнику херада предоставлялось первому ехать на корабль и слушать новости; вместе с этим он назначал цены на товары для жителей херада и приглашал начальника корабля гостить у него всю зиму. В течение всего этого времени чужеземец почитался домашним человеком, принимал участие в семейных пирах и раздорах, в зимние вечера развлекал семейство рассказами, а на прощанье, при наступлении весны, предлагал в подарок хозяину английские обои или какую-нибудь драгоценную вещь в благодарность и как плату за зимнее гостеприимство.

Хотя дальний путешественник, по возвращении домой, очень хотел бы знать обо всем, случившемся в его отсутствие на родине, однако должен был сначала рассказать землякам новости о чужих краях. Такое любопытство не было исключительным качеством жителей Исландии: им отличались в ту пору все скандинавы. Торлейф Ярласкальд напомнил Хакону, ярлу в Норвегии, который приставал к нему с расспросами о его путешествии, что "есть старая поговорка: соловья баснями не кормят, и я не стану прежде рассказывать вам, государь, пока вы не дадите мне есть, потому что невежливо расспрашивать незнакомца про чужие края, не подумав сперва о его собственной нужде".

В 1135 году епископ Магнуссон вернулся в Исландию через Норвегию из путешествия в Саксонскую землю. Народ был собран на тинге; завязался жестокий спор по одному делу, о котором мнения были разными; никто не хотел уступить другому. В самом разгаре спора гонец известил о приезде епископа. В ту же минуту перестали спорить; никто и не думал о спорном вопросе; все вдруг разошлись, и епископ должен был взойти на одну высоту поблизости с церковью и рассказать в подробностях все, случившееся в Норвегии в бытность его в чужих краях. Благодаря этому живому участию ко всему, происходившему в свете, на родине и вне ее, и вниманию, с каким слушали рассказы о том, а также похвале, являющейся наградой хорошему рассказчику, как приятному гостю во всех домах, образовалось особенное повествовательное искусство; умели придавать рассказу живость и силу, истину и прелесть; это искусство, нередко в соединении с поэтическим талантом, потому что скальды были вместе и рассказчики саг, находились в таком уважении, что не менее воинских подвигов приносило славу.

Рассказ, услышанный от достоверных людей, переходил из уст в уста. Из многих рассказов одного и того же события сохранялся особенно тот, который по значению рассказчика или по особенному качеству изложения производил впечатление живее и удерживался в памяти легче других; его сличали с другими и распространяли по свидетельству современных событий или хорошо с ним знакомых, достоверных лиц. Так устное предание сложилось в однообразный и связанный исторический рассказ (31).

Эти рассказы, так называемые саги, стали передавать письму в начале XI века, по прошествии почти 240 лет от первого населения острова и немного более столетия с введения христианства в Исландии. В то время события, случившиеся с самого основания Исландской республики, оставались еще в памяти вместе с песней или рассказом и не считались слишком отдаленными, живя в воспоминании достойных доверия стариков, которые или сами были очевидцами тех событий, или слышали о них от своих старых отцов и могли засвидетельствовать их верность. С той же заботливостью, с какой обходились с устным преданием, как единственным средством сберечь от забвения дела и судьбы предков и замечательные события минувшего, спешили пользоваться пособием, представляемым новою письменностью, для сохранения этого предания от всяких влияний времени; под конец XII века небольшая часть старинных и современных воспоминаний преданы были хранению письменности.

Таково начало саг и песен, послуживших основанием древнейшей истории Скандинавии. Первые по времени саги, между баснословными преданиями и стихотворениями от времен Асов, переселения народов и поколения Инглингов, сохранили древние предания о сотворении мира и начала вещей, о богах и семействах, происходивших от богов, воспоминания старины, устно передаваемые в песнях и сагах из рода в род и еще свежие в памяти во время занятия Исландии первыми поселенцами; эти поселенцы привели их в порядок, передали письму и сохранили до нашего времени в Инглинга-саге и старинной книге, под названием Эдды, родоначальницы преданий.

За этими первыми сагами следует множество других, относящихся к Исландской республике, ее распространившимся родам и знаменитым людям, их воинам, подвигам, жизни и судьбам, также особенным событиям острова. Эти саги чрезвычайно важны для древнейшей истории севера, потому что вводят нас в домашний и общественный быт древнего исландца, изображают дух, мнения, образ жизни и мыслей, учреждения, нравы, обряды, некогда общие для всей Скандинавии, и таким образом представляют живую и яркую картину времени, чего обычно не хватает историкам средних веков.

После них в этом порядке занимают место также многочисленные саги, рассказывающие о событиях вне Исландии, на Оркадских, Шотландских и Фарерских островах и в других краях, посещавшихся норманнами, но особенно в Норвегии, с которой исландцы находились в непрерывных сношениях, в Дании и Швеции, сколько общественное несогласие или другие обстоятельства подавали повод к сношениям между этими государствами и Норвегией. Эти-то "древние саги о вождях, правивших в северных государствах и говоривших датским языком", известный Снорри Стурлусон решился подвергнуть общему пересмотру в первой половине XIII века, привел их в порядок и собрал в единое целое, названное, по начальным словам этого собрания, Heims kringla (Вселенная) (I). Оно до сих пор первое и единственное творение в древнейшей истории Скандинавии, однако ж это собрание не самое первое, еще задолго до Стурлусона другие начали приводить в порядок и собирать древние стихотворения и королевские саги, особенно Сэмунд и Ари (J), оба с прозванием binn frode (многоопытные, мудрые), потому что пользовались великим уважением у своих современников по их учености, отчасти приобретенной путешествиями и жизнью в чужих краях (K). Они собирали и новые известия о делах северных, а также и английских королей, вместе с замечательными событиями в их государствах. Сэмунд, как думают, собрал старинные стихотворения, составляющие древнейшую или стихотворную Эдду; Ари, по словам достоверных старцев, написал летопись норвежских королей (L); он и Сэмунд, наконец, старались, по образу летописей других стран, располагать события в хронологическом и синхроническом порядке (M).

Сага не заботилась об этих главных опорах истории; время и пространство для нее не главное; она редко описывает место событий и так же мало занимается государственной важностью их или состоянием, законами и судьбами государства; действующие лица для нее – все; обо всех них сообщает она самые точные сведения, описывает их свойства, наружность, черты лица, платье, оружие, события в кругу действий богатыря – она изображает ясно и живо, до самых мелких подробностей и особенных отличий; ни одно общее размышление, ни приговор, ни развитие мыслей и чувства действующих лиц не обличают присутствие автора; никакое объяснение внутренних причин и побуждения не нарушает быстрого, живого хода событий: они излагаются как случились, и сага – только чистый отзвук событий (N). Оттого-то, если прибавим еще впечатление, производимое на чувство безыскусственной простотой и наивностью ее рассказа в соединении с важностью самого события, она легко удерживалась в памяти и при частом повторении расходилась далеко (32).

По введении христианства в 1000 году сделались известными легенды римско-католической церкви, или описания чудесных случаев из жизни святых. Исландцы перевели их на свой язык и по этому образцу сочиняли потом свои рассказы о епископах острова и других святых мужах. Ни в какой другой стране христианство не имело столь быстрых успехов или, посредством знакомства с латинскими письменами, не приносило с собой такого стремления и такой страсти к писательству, как в Исландии. Уже в середине XI века учреждено училище, в котором юношество училось латинскому языку, богословию и некоторым отраслям опытной философии; в короткое время на острове появилось четыре таких училища (в Скальхольте, Голуме, Хаукедале и Одде); сверх того, монастыри имели свои семинарии; образование, начинаемое в этих заведениях, продолжалось в иностранных университетах. Ислейф, природный исландец, в 1056 году посвященный в первого епископа в Скальхольте, и Гицур, сын его, последовавший отцу в сане епископа в 1082 году, учились оба в Герфорде, в Вестфалии; другой исландец, Йон Эгмундсон, первый епископ в Голуме (O), в 1105 году, образовал себя в обширных путешествиях в Норвегию, Данию, Германию, Италию и Францию; Сэмунд Мудрый, а с ним и многие другие заканчивали свое учение в славном Парижском университете. Среди этих островитян поселилась такая любовь к науке и искусствам, что богатые заставляли учиться за свой счет подававших надежду молодых людей, для доставления им ученого образования. К концу XI века многие из главных лиц острова по ученым сведениям могли быть священниками; Гицур Халльсон, лагман на острове в первой половине XII века, знал, кроме латинского, другие языки, сделал много путешествий и описал их. Многие имели библиотеки, и даже письма Овидия и его Amores были известны на этом лежащем вблизи Северного полюса острове (P).

Исландцы, настроенные к чудесному своими древними сагами и геройской жизнью, были склонны к романтизму литературных произведений юга, с которыми они познакомились в постоянных путешествиях в чужие края. Они принесли на свой остров все английские сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола; это обширное собрание сказаний вилось у исландцев на их языке в сагах о короле Артуре, об Ивенте, о Парсифале, об Эрике Каппе и прекрасной Эвиде и многих других, с которыми в тесном и отдаленном родстве – Самсон Фаргрес, Сьодс-сага Алафлека и Вильгьяльма с сагами про короля Ятварта и Бреттаманна. У своих родных и земляков в Нормандии они заимствовали произведения французской словестности и передали их в сагах о делах Александра Великого, о Фалентине и Урсоне (Валентине и Урсине), о Кларусе и Серене, о Сауле и Никаноре (два брата по оружию, один из Галатена, другой из Италии), о Сигурде Турнирце, о рыцаре Тьоделе и Гугаскаплере, Амелии, Амичи, Ремунде и Гибонне и многих других, с полным собранием сказаний про Карла Великого и его паладинов.

Древние прекрасные героические поэмы немцев, песнь о Нибелунгах и книга героев, сохраняющие неясные воспоминания из времен великого переселения народов и ближайших к нему столетий, воспоминания, отчасти давно уже известные на севере, встречаемые в старинных героических песнях древнейшей Эдды, – все эти стихотворения, составляющие круг германских сказаний, также принесены исландцами и на северном языке обратились в саги Вилькена и Нифлунга, Вольсунга и Бломстурвалла (Q). Переведены также стихотворения о падении Трои, населении Энеем Италии и о разных других событиях древности, написанные в романтическом духе Генрихом Вельдеком, Вольфрамом фон Эшенбахом и другими в XII и XIII столетиях; на северном языке они составили летопись Трояборгскую, Троюманна-сагу вместе с сагою о Гекторе и многими другими. Приносимы были рассказы даже из далекой Италии, давшие содержание саги про волшебника Вергилия и других похождениях в Сицилии.

По примеру провансальских и швабских миннезингеров начали писать стихотворные жизнеописания некоторых лиц, известные под именем Rimur. Исключая испанские о Сиде и Амадисе, едва ли есть другие сказания, известные в Европе в средние века, или какое-нибудь романтическое содержание песни и саги, которых не усвоили бы себе исландцы, очень восприимчивые ко всему глубокомысленному и идеальному.

Впрочем, эти иноземные произведения изящной словесности они не переводили просто на свой язык, но придавали им северный тон и оттенок; у какого бы народа ни были бы взяты иноземные рассказы, их богатыри всегда получали северный облик, северные нравы и образ мыслей; рыцари Англии, Франции и Германии обращались в северных викингов, а женщины этих стран – в обитательниц женских светлиц (Jungfrubus); всегда носили одежду севера.

Потом по чуждым образам начали создавать из собственного воображения романтические рассказы, которым основанием служили действительные предания старины, украшенные вымыслом; наконец начали вымышлять и лица и события. Так, после баснословных и исторических саг, когда их источник иссяк, появился третий род – романтических саг: он принадлежал к числу позднейших, но самых многочисленных произведений исландской словесности и заслуживает внимание, как памятники учености, литературной деятельности и смелого воображения исландцев; сверх того, они важны по обилию источников для описания нравов и образа мыслей того времени, а также и по сохранившимся в них древнейшим преданиям.

Кроме того, вся исландская словесность, имевшая первоначальным основанием песни старинных скальдов и выросшая в недрах народа, отличается тем резким для того века свойством, что она написана на туземном языке в то время, когда ни у одного народа в новейших европейских государствах язык не достиг еще такой степени независимого развития и латинский был повсеместным образцом выражения книжного и письменного. Напротив, язык исландцев – тот же самый, каким говорили на всем скандинавском севере, и в исландских рукописях называется иногда северным (Norraena Sprache), иногда датским ®.

Оттого исландские исторические сочинения не менее важны для познания как древнескандинавского языка, так и теогонии древних скандинавов, их преданий, нравов, образа мыслей и государственного устройства до времен, предшествовавших введению христианства на севере. Еще до сих пор, благодаря отдаленности от иноземного влияния и раннему развитию словесности, язык в Исландии сохранился чище, нежели какой-нибудь другой из живых языков; но в Швеции, Норвегии и Дании более тесные связи с чужими странами и их словесностью, успехи образованности, государственные перевороты и другие обстоятельства имели то следствие, что наречия этих трех скандинавских государств более или менее отдалились от старинного языка, которому только один шведский остался верным больше всех (S).

Так Исландия справедливо называется воспитательницей северной словесности, северной песни и истории. Чтение древних саг и теперь еще любимое и единственное развлечение исландца: в своей семье чтением сокращает он долгие зимние вечера; в нем же находит удовольствие и в гостях. Хозяин начинает читать, другие продолжают, если он устанет. Некоторые знают наизусть саги, другие пользуются печатными экземплярами или, по недостатку их, красивыми рукописями, нередко написанными самим поселянином.

Теперь на этом острове обитатели живут только воспоминанием о том, чем были некогда их предки, живут в постоянной нужде, однако ж довольные и покорные судьбе, промышляя скотоводством и рыбной ловлею. Но в этой стране, где, по словам одного путешественника, теперь нельзя бы предполагать присутствие человека, если бы берега ее не были уставлены лодками, некогда жило глубокое сочувствие к наукам и искусствам, процветала северная словесность, обитала свобода в общественной и довольство в домашней жизни. Ее народ был любознательный путешественник, собиравший в чужих краях сокровища науки, почитатель поэзии скальдов и сказаний старины; высшим благом жизни была для него древняя независимость, и всякий исландец, наживший в путешествиях богатство и славу, наперекор всем соблазнам, предоставляемым ему жизнью на чужбине, спешил вернуться в свою ледовитую родину, обделенную природой. Это показывает нам, что всякое отечество может быть сносным, даже цветущим, если свобода повеет на него своим свежим дыханием.

Четыре столетия на этом острове господствовала гражданская свобода, за исключением Скандинавии неизвестная остальной Европе. От государственного устройства шведского королевства исландское отличалось только тем, что природа вещей и сила обстоятельств требовали в одном государстве, а в другом делали это ненужным. Воинственная толпа, странствовавшая с Одином, поселилась в чужой стране, среди оседлых уже тамошних племен и в соседстве народов, относительно которых нужно было держать себя в оборонительном положении: такие обстоятельства, естественно, вызывали учреждения, имевшие главной целью безопасность государства от внешних врагов. Но единственной целью отдельных семейств, поселившихся на необитаемой Исландии для спасения древней свободы и права от притязания сильных земли, за недостатком внешних врагов, могла быть основание законных отношений между равными поселениями, охраняющими взаимные их права и спокойствие. Положение шведского государства требовало преимущественно воина в его главе; король с обширной воинской властью был высший представитель и правитель; все устройство государства получило более воинственный характер. Но Исландия, вдалеке от военных опасностей, погруженная в заботы об установлении законного порядка, имела нужду в верховной власти только для разрешения возникавших споров или решения важных судебных вопросов; ей необходим был толкователь законов, руководитель при совещаниях и судебных тяжбах в народном собрании; оттого-то лагман, оратор альтинга, был высшим сановником в Исландии, следил с живейшим участием за ходом рассуждений при тяжбах, потому что эти последние слишком затрагивали государственный быт Исландии и каким бы то ни было образом очень близко касались общественных выгод; оттого-то все, принадлежащее к законодательству и сущности тяжбенных дел, развилось на этом острове до удивительного совершенства в тогдашнее время, даже подходило к сутяжничеству и опытному крючкотворству.

Так государственный быт Исландии, Швеции и многих других государств сначала принял тот вид, который предписывала нужда, но в дальнейшем развитии устроился сообразно с обстоятельствами; Швеция, по духу республиканская, стала по наружности монархической, Исландия же осталась республикой, как по духу, так и по наружному складу. По мысли исландца, его государство должно управляться союзом свободных людей, без влияния внешних обстоятельств; верховную власть следовало вручить независимым сочленам общества, свободным домовладельцам, с одинаковыми правительственными правами, но это равенство, составляющее основную мысль демократического начала, отчасти ограничивалась правами и значением, переходившими к потомкам первых родоначальников, наследственностью должности годи, начальника годорда; в его семействе 36 таких годи представляли некоторый род высшего дворянства; они составляли сенат и высший суд Исландии в альтинге; из них набирался лагман, носивший это достоинство до тех пор, пока пользовался общим доверием; он созывал годи подавать свои мнения о новых законах или в других важных делах; их мнения предлагались через него народу, который одобрял их и давал им силу или отвергал.

Годи уже рано обнаружили стремление расширить пределы своей власти, каждый в своем хераде. Но эта должность никогда не оставалась так строго наследственной, чтобы не имело место избрание народом; притом свободные люди херада неохотно подчинялись чужой воле, тем меньше сносили несправедливость и насилие, потому власть годи преимущественно основывалась на его личном значении и превосходстве сил на его стороне; нередко случалось, что другой честолюбивый, умный и знатный человек ни в чем не уступал годи своего херада.

Так же, как в древней Греции, это разнообразило отношения, вызывало соперничество, возбуждало умы, поддерживало силы в их деятельности и сообщало всему народу постоянное движение. Это было то самое время, когда Исландия изобиловала скальдами и рассказчиками саг; чудная сила отражалась во всех действиях и обогащала жизнь непрестанно новыми явлениями; тогда высокое чувство гражданственности и свободы одушевляло всех жителей острова, любовь к наукам и искусствам указывала им путь к славе, независимой от войны.

В отношениях к норвежским королям, со времен Харальда Харфагра бросавшим жадные взоры на остров, исландцы были очень осторожны. Олаф Дигре (Толстый), казавшийся очень расположенным к ним, отправлял в Исландию лес и снискал себе дружбу многих; наконец, послал дружеские поклоны и письма ко всем годи, вождям и целому народу и напрашивался к ним в короли, если захотят они быть его подданными; во всяком добром деле он будет им помощником и другом, они ему также; вместе с тем он просил уступить ему островок близ Офьерда, называемый Гримсей, за что обещал вознаградить их в своей земле, чем только они пожелают.

Тогда один исландец сказал землякам: "Мое мнение в этом деле таково, что, соглашаясь на желание Олафа, мои земляки берут на себя обязанность платить ему подати и всякие другие сборы, какие он получает с норвежцев; такую беду мы примем не только на себя, но и на всех наших сыновей и их детей, со всем нашим племенем и народом, населяющим остров, и это рабское состояние никогда не отойдет опять от жителей Исландии. Верю, что король Олаф человек добрый, но ведь короли не все одинаковы: есть добрые, есть и злые. Так если жители этой страны хотят сохранить свою свободу, какой пользовались со времени населения острова, не надо отнюдь уступать королю ничего такого, на чем со временем он мог бы основать свои законные притязания: ни владений, ни податей, которые тогда сочтутся должной повинностью. Но вот что считаю я приличным: пусть жители острова пошлют Олафу дружеские подарки, какие сами выберут, – соколов, либо лошадей, шатры, паруса, или другое что, годное в подарок, – оно пойдет на хорошее употребление, потому что на это покупается его дружба. О Гримсее надобно сказать так: оттуда ничего не вывозится, годного в пищу, зато можно содержать там большое войско, а если чужеземное войско утвердится на этом островке и будет ездить туда и обратно на длинных судах, то, полагаю, многие из поселенцев найдут его у себя перед воротами". Когда он кончил, народ решил не соглашаться на просьбу короля.

Меньше они остерегались самих себя; не боялись, что свобода обратится в дикий произвол, что опасность грозит со стороны богатых и сильных родов. С прекращением морских набегов беспокойные силы обратились внутрь государства. Власть и значение лагмана были слишком недостаточны для сохранения порядка и равновесия между многими годи острова, равными друг другу по званию, но различными по силам и образу мыслей. Кровопролитная вражда между знатными родами острова, возникший оттого дух партий и внутреннее несогласие отличают последнее время четырехсотлетнего существования Исландской республики. Слабейшие были угнетаемы; несколько сильных вельмож тревожили весь остров и искали для себя поддержки в благосклонности норвежского короля. Общее благо приносимо было на жертву частных выгод, и все действия обличали безумную горячность. В таком положении, когда исландцы не могли больше управлять собой, свобода пала: одни покорились власти норвежского короля в 1261, другие – в 1264 году. После этого остров пришел в упадок. Песня и сага замолкли.

Сноски:

(A) Первых мореплавателей, открывших Исландию, обычно помещали в следующем порядке: первый – Наддоддр, за ним – Гардар, потом – Флоки. Но древнейшие рукописи Landnamabok, "Книги о первоначальном населении острова", располагают этих путешественников в принятом порядке и называют Гардара первым открывателем Исландии.

(B) До 1000 года в Landnamabok упоминается только об одном извержении, которое случилось вскоре после первых поселений на острове. Однако ж они не редкость и не новость, по словам этой книги. В различных сагах есть намеки, что до 1000 года извержения не были странным явлением. Когда в 1000 году знатнейшие люди острова собрались для совещания о принятии христианства, пришло известие, что подземное пламя (jard – eldr) обнаружилось в Эльфусе. Тогда приверженцы учения Асов, которые противились введению христианской веры, сказали: "Немудрено, что боги гневаются на такие дела, как это". Снорри-годи возразил им: "На кого же боги гневались в то время, когда горел утес, на котором мы стоим теперь?" (Kristnisaga).

© Такие пещеры чрезвычайно многочисленные и огромны в Исландии: величайшая из них, Furtheillir, от 34 до 36 футов вышины, от 50 до 54 футов ширины и 5034 футов длины.

(D) Например, одна древняя сага сказывает, что некто Торхалль однажды жег в лесу угли и заснул. Тогда разгорелся такой пожар, что не стало ни торхаллева лесного участка, ни участков шести вождей, потому что лес был в их общем владении. Эти шестеро позвали Торхалля в суд и требовали изгнания его. Никто не хотел вступиться за подсудимого, и он уже близок был к отчаянию, когда Бродди Бьярнарсон и его брат, Торстейн Сидухалльсон, взялись защищать его; они привели дело к такому последствию, что оно сочтено было несчастной случайностью, и Торхалль приговорен был к уплате шести аршин грубого сукна каждому из обвинителей. Кроме того, в Landnamabok, в Саге об Эгиле и многих других исторических сагах Исландии встречаются места, доказывающие, что прежде на острове было гораздо больше лесов, чем теперь.

(E) Тьодольв Мудрый, из Хвинира, при дворе Харальда Харфагра воспел предков этого короля в 30 родовых отраслях; его стихотворение называется Ynglingatal, потому что Харальд происходил от Инглингов; потому оно послужило первым источником для Ингингасаги, впоследствии распространенной по рассказам знающих людей и древним преданиям, жившим целые столетия в сагах и песнях. Ее рассказ начинается с переселения народа во времена Одина. Стихотворение Эйвинда Погубителя Скальдов называется Haleigiatal и доходит до предка Хакона ярла, Семингра, сына Одина.

(F) Доказательства тому, что песня и рассказ или изустное предание составляли главное средство к получению знаний и что старинные сказания долго сохраняются у народов, живущих одиноко, в местах уединенных и отдаленных одно от другого, можно видеть в песнях жителей Фарерских островов, где слышатся еще отзвуки древних героических песен Эдды: тамошние стихотворения преданы письму со слов народа; в некоторых более 200 строф; они полнее Эдды и содержат в себе весь круг старинных сказаний о Сигурде Фафнирсбани. Из предисловия Снорри Стурлусона к королевским сагам видно, что в его время еще помнили песни, сочиненные скальдами Харальда Харфагра за 400 лет перед тем, и все другие стихотворения о королях, царствовавших в Норвегии. Саксон Грамматик, в его известном историческом труде, в числе других старинных стихотворений, переводит на римским поэтический язык одно очень древнее, называемое Bearkamal, и говорит, что в его время умели петь еще многие старики. Из сочинений его видно, какое множество старинных песен и саг ходило в народе, потому что источником его древнейшей истории было изустное предание. И так называемые военные песни, еще поныне оглашающие скандинавские леса и горы, суть отчасти древние, на народный песенный язык переложенные стихотворения про удальство и молодечество боевой жизни героического времени; старинное предание сберегало их в песнях и сагах до тех самых пор, как Folia Sibyllina (Сивиллины книги), были собраны, исправлены и преданы письму заботливостью исландцев.

(G) "Покажи мне тех великих людей, от которых рождаются саги", – говорил один чужеземец своему соседу на альтинге.

(H) Сага о людях из Лаксдаля.

(I) Kringla Heimsins (Вселенная).

(J) Оба они жили одно время, в последней половине XI и первой половине XII века. Сэмунд Мудрый родился около 1056 года, а Ари Мудрый – в 1068 году. Первый умер в 1133-м, последний – в 1148 году. Снорри Стурлуон родился в 1178 году, убит 22 сентября 1241 года.

(K) Сэмунд Мудрый некоторые время жил во Франции; одни утверждают, что Ари был его товарищем в путешествиях, другие отвергают это.

(L) Но хроники Ари и Сэмунда потеряны. При Снорри Стурлусоне они еще существовали, по крайней мере первая.

(M) Однако ж хронологические показания, сколько можно заключить из стихотворений Снорри Стурлусона и дошедшей до нас книги Ари, простираются не далее первого поселения в Исландии, т.е. до начала царствования Харальда Харфагра.

(N) Это относится исключительно к древнейшим сагам, а не вообще к тем, которые моложе XIV века.

(O) С начала XII века до 1801 года Исландия разделялась на два епископства: местопребыванием одного епископа был Скальхольт, другого – Голум.

(P) Рассказывают, что епископ Эгмундсон, столь же сильный, как и ученый пеат, застал однажды ученика за Овдиевым Amores и так вспылил на него, что вышиб книгу из рук. Он же велел выстроить в Голуме каменную церковь; строитель ее Торид Гамлесон, с слышавший с места работ, как ученики сказывают уроки из латинской грамматики, с такой любознательностью следил за ними, что сам выучился основам латинского языка (Saga om den helige Jon Hegmundsson).

(Q) Так названа от окрестностей Александрии, куда перенесено место действия в ее рассказе.

® В исландском законнике (кодексе) Graagasen, преданном письму, по предложению лагмана Бергтора Храфнсона в первый год его службы, в главе Vigsloda сказано, что если на острове будут убиты иностранцы: датчане, шведы или норманны из трех королевств "нашего языка", то родные из должны быть законными обвинителями, подавать свои жалобы в суд (на тинг), мстить и получать штрафные деньги (виру); но никто из иноземцев, говорящих другим языком, а не датским, не имеет права обвинять в убийстве, по родству с убитым, если он не отец или не брат и не сын его, да и этом случае необходимо, чтобы они были прежде известны на острове. Исландцы всегда считали Скандинавию своей родиной и никогда не забывали, что они дети одних отцов со скандинавскими жителями, потому и в их своде законов есть постановление относительно права наследства, что все подданные трех северных королевств могут быть наследниками своих родственников в Исландии даже до 7-го колена; напротив, люди "другого языка", не датского, совсем не пользуются правом наследства. Также и опала, или изгнание с острова, назначалась в наказание тому, кто позволял себе мстить пасквилем (Nidvisa) королю одного из трех северных государств, между тем как подобные же оскорбления других королей оставались без наказания. По той же причине исландца ожидала строгая казнь, если он очернит своего земляка при дворе скандинавского государя. Только с тех пор, как северные наречия стали больше отступать от общего родного языка, исландский является особенным наречием, именно в сочинениях XVI века. Хотя он и подвергся некоторым переменам во время Реформации и вследствие торговых сношений с датчанами, англичанами и немцами в XV веке, однако ж гораздо меньше по сравнению с другими северными наречиями, так что нет исландца, которые бы не читал самых древних саг так же легко, как нынешние шведы читают письма времен Карла IX (царств. с 1600 по 1611 год).

(S) Язык шведско-упландских законов имеет только орфографическое отличие от исландского. Если сравнить "Молитву Господню" на обоих языках, шведском и исландском, то заметим весьма немного отличий. Исландцы, не знающие датского языка, легче понимают шведа, нежели датчанина.





Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 22:13
Создана #11


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



PRIVATE CREATION AND ENFORCEMENT OF LAW: A HISTORICAL CASE - David Friedman
Iceland is known to men as a land of volcanoes, geysers and glaciers. But it ought to be no less interesting to the student of history as the birthplace of a brilliant literature in poetry and prose, and as the home of a people who have maintained for many centuries a high level of intellectual cultivation. It is an almost unique instance of a community whose culture and creative power flourished independently of any favouring material conditions. and indeed under conditions in the highest degree unfavourable. Nor ought it to be less interesting to the student of politics and laws as having produced a Constitution unlike any other whereof records remain and a body of law so elaborate and complex, that it is hard to believe that it existed among men whose chief occupation was to kill one another.

James Bryce, Studies in History and Jurisprudence 263 (1901)


I. Introduction[2]

The purpose of this paper is to examine the legal and political institutions of Iceland from the tenth to the thirteenth centuries. They are of interest for two reasons. First, they are relatively well documented; the sagas were written by people who had lived under that set of institutions[3] and provide a detailed inside view of their workings. Legal conflicts were of great interest to the medieval Icelanders: Njal, the eponymous hero of the most famous of the sagas,[4] is not a warrior but a lawyer--"so skilled in law that no one was considered his equal." In the action of the sagas, law cases play as central a role as battles.

Second, medieval Icelandic institutions have several peculiar and interesting characteristics; they might almost have been invented by a mad economist to test the lengths to which market systems could supplant government in its most fundamental functions. Killing was a civil offense resulting in a fine paid to the survivors of the victim. Laws were made by a "parliament," seats in which were a marketable commodity. Enforcement of law was entirely a private affair. And yet these extraordinary institutions survived for over three hundred years, and the society in which they survived appears to have been in many ways an attractive one . Its citizens were, by medieval standards, free; differences in status based on rank or sex were relatively small;[5] and its literary, output in relation to its size has been compared, with some justice, to that of Athens.[6]

While these characteristics of the Icelandic legal system may seem peculiar, they are not unique to medieval Iceland. The wergeld--the fine for killing a man--was an essential part of the legal system of Anglo-Saxon England, and still exists in New Guinea.[7] The sale of legislative seats has been alleged in many societies and existed openly in some. Private enforcement existed both in the American West[8] and in pre-nineteenth-century Britain; a famous character of eighteenth-century fiction, Mr. Peachum in Gay's "Beggar's Opera," was based on Jonathan Wild, self-titled 'Thief- Taker General," who profitably combined the professions of thief-taker, recoverer of stolen property, and large-scale employer of thieves for eleven years, until he was finally hanged in l725.[9] The idea that law is primarily private, that most offenses are offenses against specific individuals or families, and that punishment of the crime is primarily the business of the injured party seems to be common to many early systems of law and has been discussed at some length by Maine with special reference to the early history of Roman law.[10]

Medieval Iceland, however, presents institutions of private enforcement of law in a purer form than any other well-recorded society of which I am aware. Even early Roman law recognized the existence of crimes, offenses against society rather than against any individual, and dealt with them, in effect, by using the legislature as a special court. [11] Under Anglo-Saxon law killing was an offense against the victim's family, his lord, and the lord of the place whose peace had been broken; wergeld was paid to the family, manbote to the crown, and fightwite to the respective lords. [12] British thief-takers in the eighteenth century were motivated by a public reward of [[sterling]] 40 per thief.[13] All of these systems involved some combination of private and public enforcement. The Icelandic system developed without any central authority comparable to the Anglo-Saxon king;[14] as a result, even where the Icelandic legal system recognized an essentially "public" offense, it dealt with it by giving some individual (in some cases chosen by lot from those affected) the right to pursue the case and collect the resulting fine, thus fitting it into an essentially private system.

In the structure of its legislature, Iceland again presents an almost pure form of an institution, elements of which exist elsewhere. British pocket boroughs, like Icelandic godord;, represented marketable seats in the legislature, but Parliament did not consist entirely of representatives from pocket boroughs. All godord were marketable and (with the exception, after Iceland's conversion to Christianity, of the two Icelandic bishops) all seats in the lögrétta were held by the owners of godord, or men chosen by them.

The early history of Iceland thus gives us a well-recorded picture of the workings of particularly pure forms of private enforcement and creation of law, and of the interaction between the two. Such a picture is especially interesting because elements of both have existed, and continue to exist, in many other societies, including our own.

There are three questions in the economics of law which I believe this history may illuminate. The first is the feasibility of private enforcement.[15] The second is the question of whether political institutions can and do generate "efficient" law. The third is the question of what laws are in fact efficient. All three involve formidable theoretical difficulties; in the body of this paper I limit myself to sketching the arguments, describing how the Icelandic institutions worked, and attempting to draw some tentative conclusions. Appendix A gives some numerical information on the scale of punishments in Iceland, and Appendix B suggests how the Icelandic system might be adapted to modern society.


II. THE MODERN LITERATURE

Some years ago, Becker and Stigler pointed out that a system of private enforcement of law, in which the person who caught a criminal received the fine paid by the offender, would have certain attractive characteristics;[16] in particular, there would be no incentive for bribery of the enforcer by the criminal, since any bribe that it paid the criminal to offer it would pay the enforcer to refuse.[17] The argument was criticized by Landes and Posner; they argued that since the level of fine determined both the "price" of criminal activities to the criminal and the "price" of enforcement activities, it could not in general be set at a level which would optimize both criminal and enforcement activities.[18] They further argued that enforcement had a positive externality (raising the probability of catching a criminal, hence lowering total crime) which would not be internalized by the enforcer; this effect by itself would tend to lead to suboptimal enforcement.

The first argument may well be correct; since government enforcement also provides no guarantee of optimality, it leaves open the question of which system is superior, as Landes and Posner pointed out. This is an empirical question and one on which the Icelandic case may provide some evidence. Landes and Posner's second argument shows insufficient ingenuity in constructing hypothetical institutions. If "enforcers" contract in advance to pursue those who perpetrate crimes against particular people, and so notify the criminals (by a notice on the door of their customers), the deterrent effect of catching criminals is internalized; the enforcers can charge their customers for the service. Such arrangements are used by private guard firms and the American Automobile Association, among others. The AAA provides its members with decals stating that, if the car is stolen, a reward will be paid for information leading to its recovery. Such decals serve both as an offer to potential informants and as a warning to potential thieves. Under medieval Icelandic institutions, who was protected by whom was to a considerable degree known in advance.

Another difficulty with private enforcement is that some means must be found to allocate rights to catch criminals--otherwise one enforcer may expend resources gathering evidence only to have the criminal arrested at the last minute by someone else. This corresponds to the familiar "commons" problem. One solution in the literature[19] is to let the right to prosecute a criminal be the private property of the victim; by selling it to the highest bidder he receives some compensation for the cost of the crime. This describes precisely the Icelandic arrangements.

Posner has asserted at some length[20] that current common law institutions have produced economically efficient law. I will argue that while that may or may not be true of those institutions, there are reasons why the Icelandic institutions might be expected to produce such law. Two specific features of "efficient" law in the Icelandic system which I will discuss are efficient punishment and the distinction between civil and criminal offenses.


III. HISTORY AND INSTITUTIONS

In the latter half of the ninth century, King Harald Fairhair unified Norway under his rule. A substantial part of the population left;[21] many went either directly to Iceland, which had been discovered a few years before, or indirectly via Norse colonies in England, Ireland, Orkney, the Hebrides, and the Shetland Islands. The political system which they developed there was based on Norwegian (or possibly Danish[22]) traditions but with one important innovation--the King was replaced by an assembly of local chieftains. As in Norway (before Harald) there was nothing corresponding to a strictly feudal bond. The relationship between the Icelandic godi and his thingmen (thingmenn) was contractual, as in early feudal relationships, but it was not territorial; the godi had no claim to the thingman's land and the thingman was free to transfer his allegiance.

At the base of the system stood the godi (pl. godar) and the godord (pl. godord). A godi was a local chief who built a (pagan) temple and served as its priest; the godord was the congregation. The godi received temple dues and provided in exchange both religious and political services.

Under the system of laws established in A.D. 930 and modified somewhat thereafter, these local leaders were combined into a national system. Iceland was divided into four quarters, and each quarter into nine godord.[23] Within each quarter the godord were clustered in groups of three called things. Only the godar owning these godord had any special status within the legal system, although it seems that others might continue to call themselves godi . (in the sense of priest) and have a godord (in the sense of congregation); to avoid confusion, I will hereafter use the terms "godi" and "godord" only to refer to those having a special status under the legal system.

The one permanent official of this system was the logsogumadr or law- speaker; he was elected every three years by the inhabitants of one quarter (which quarter it was being chosen by lot). His job was to memorize the laws, to recite them through once during his term in office, to provide advice on difficult legal points, and to preside over the lögrétta, the "legislature."

The members of the lögrétta were the godar, plus one additional man from each thing, plus for each of these two advisors. Decisions in the lögrétta were made, at least after the reforms attributed to Njal, by majority vote, subject apparently to attempts to first achieve unanimity.[24]

The laws passed by the lögrétta were applied by a system of courts, also resting on the godar. At the lowest level were private courts, the members being chosen after the conflict arose, half by the plaintiff and half by the defendant--essentially a system of arbitration. Above this was the thing court or "Varthing", the judges[25] in which were chosen twelve each by the godar of the thing, making thirty -six in all. Next came the quarter-thing for disputes between members of different things within the same quarter; these seem to have been little used and not much is known about them.[26] Above them were the four quarter courts of the Althing (althingi) or national assembly--an annual meeting of all the godar each bringing with him at least one-ninth of his thingmen. Above them, after Njal's reforms, was the fifth court. Cases undecided at any level of the court system went to the next level; at every level (except the private courts) the judges were appointed by the godar, each quarter court and the fifth court having judges appointed by the godar from all over Iceland.[27] The fifth court reached its decision by majority vote; the other courts seem to have required that there be at most six (out of thirty-six) dissenting votes in order for a verdict to be given.[28]

The godord itself was in effect two different things. It was a group of men--the particular men who had agreed to follow that godi, to be members of that godord. Any man could be challenged to name his godord and was required to do so, but he was free to choose any godi within his quarter and to change to a different godord at will.[29] It was also a bundle of rights--the right to sit in the lögrétta, appoint judges for certain courts, etc. The godord in this second sense was marketable property. It could be given away, sold, held by a partnership, inherited, or whatever.[30] Thus seats in the law- making body were quite literally for sale.

I have described the legislative and judicial branches of "government" but have omitted the executive. So did the Icelanders. The function of the courts was to deliver verdicts on cases brought to them. That done, the court was finished. If the verdict went against the defendant, it was up to him to pay the assigned punishment--almost always a fine. If he did not, the plaintiff could go to court again and have the defendant declared an outlaw. The killer of an outlaw could not himself be prosecuted for the act; in addition, anyone who gave shelter to an outlaw could be prosecuted for doing so.

Prosecution was up to the victim (or his survivors). If they and the offender agreed on a settlement, the matter was settled.[31] Many cases were settled by arbitration, including the two most serious conflicts that arose prior to the final period of breakdown in the thirteenth century. If the case went to a court, the judgment, in case of conviction, would be a fine to be paid by the defendant to the plaintiff.

In modern law the distinction between civil and criminal law depends on whether prosecution is private or public; in this sense all Icelandic law was civil. But another distinction is that civil remedies usually involve a transfer (of money, goods, or services) from the defendant to the plaintiff, whereas criminal remedies often involve some sort of "punishment." In this sense the distinction existed in Icelandic law, but its basis was different.

Killing was made up for by a fine. For murder a man could be outlawed, even if he was willing to pay a fine instead. In our system, the difference between murder and killing (manslaughter) depends on intent; for the Icelanders it depended on something more easily judged. After killing a man, one was obliged to announce the fact immediately; as one law code puts it: "The slayer shall not ride past any three houses, on the day he committed the deed, without avowing the deed, unless the kinsmen of the slain man, or enemies of the slayer lived there, who would put his life in danger."[32] A man who tried to hide the body, or otherwise conceal his responsibility, was guilty of murder.[33]




IV. ANALYSIS

One obvious objection to a system of private enforcement is that the poor (or weak) would be defenseless. The Icelandic system dealt with this problem by giving the victim a property right--the right to be reimbursed by the criminal--and making that right transferable. The victim could turn over his case to someone else, either gratis or in return for a consideration.[34] A man who did not have sufficient resources to prosecute a case or enforce a verdict could sell it to another who did and who expected to make a profit in both money and reputation by winning the case and collecting the fine. This meant that an attack on even the poorest victim could lead to eventual punishment.

A second objection is that the rich (or powerful) could commit crimes with impunity, since nobody would be able to enforce judgment against them. Where power is sufficiently concentrated this might be true; this was one of the problems which led to the eventual breakdown of the Icelandic legal system in the thirteenth century.[35] But so long as power was reasonably dispersed, as it seems to have been for the first two centuries after the system was established, this was a less serious problem. A man who refused to pay his fines was outlawed and would probably not be supported by as many of his friends as the plaintiff seeking to enforce judgment, since in case of violent conflict his defenders would find themselves legally in the wrong. If the lawbreaker defended himself by force, every injury inflicted on the partisans of the other side would result in another suit, and every refusal to pay another fine would pull more people into the coalition against him.

There is a scene in Njal's Saga that provides striking evidence of the stability of this system. Conflict between two groups has become so intense that open fighting threatens to break out in the middle of the court. A leader of one faction asks a benevolent neutral what he will do for them in case of a fight. He replies that if they are losing he will help them, and if they are winning he will break up the fight before they kill more men than they can afford![36] Even when the system seems so near to breaking down, it is still assumed that every enemy killed must eventually be paid for. The reason is obvious enough; each man killed will have friends and relations who are still neutral--and will remain neutral if and only if the killing is made up for by an appropriate wergeld.

I suggested earlier that one solution to the externality problem raised by Landes and Posner was to identify in advance the enforcer who would deal with crimes committed against a potential victim. In Iceland this was done by a system of existing coalitions--some of them godord, some clearly defined groups of friends and relatives. If a member of such a coalition was killed, it was in the interest of the other members to collect wergeld for him even if the cost was more than the amount that would be collected; their own safety depended partly on their reputation for doing so. This corresponds precisely to the solution to the problem of deterrence externality described above.

How well do the Icelandic laws fit the ideas of "economically efficient" law in the modern literature?[37] In Appendix A, I give some quantitative calculations on the value of various fines. Here I will discuss two qualitative features of Icelandic law which seem to correspond closely to the prescriptions of modern analysis.

The first is the prevalence of fines. A fine is a costless punishment; the cost to the payer is balanced by a benefit to the recipient. It is in this respect superior to punishments such as execution, which imposes cost but no corresponding benefit, or imprisonment, which imposes costs on both the criminal and the taxpayers.[38]

The difficulty with using fines as punishments is that many criminals may be unable to pay a fine large enough to provide adequate deterrence. The Icelandic system dealt with this in three ways. First, the offenses for which fines were assessed were offenses for which the chance of detection was unity, as explained below; it was thus sufficient for the fine to correspond to the cost of the crime, without any additional factor to compensate for the chance of not being caught.[39] Second, the society provided effective credit arrangements. The same coalitions mentioned above provided their members with money to pay large fines. Third, a person unable to discharge his financial obligation could apparently be reduced to a state of temporary slavery until he had worked off his debt.[40]

The second feature is the distinction between what I have called civil and criminal offenses. Since civil offenses were offenses in which the criminal made no attempt to hide his guilt, a reasonably low punishment was sufficient to deter most of them. High punishments were reserved for crimes whose detection was uncertain because the criminal tried to conceal his guilt. A high punishment was therefore necessary to keep the expected punishment (at the time the crime was committed) from being very low.[41] Further, the difference between the two sorts of offenses provided a high "differential punishment" for the "offense" of concealing one's crime, an offense which imposed serious costs--both costs of detection and the punishment costs resulting from the need to use an inefficient punishment (since no payable fine, multiplied by a low probability of being caught, would provide a sufficiently high deterrent).


V. GENERATING EFFICIENT LAW

Is there any reason to expect the Icelandic system to generate efficient law? I believe the answer is a qualified yes. If some change in laws produced net benefits, it would in principle be possible for those who supported such a change to outbid its opponents, buy up a considerable number of godord, and legislate the change. A similar potential exists in any political system; one may think of it as the application of the Coase theorem to law. The effect is limited by transaction costs--which were probably large even in the Icelandic system but, because the godord was legally marketable, smaller than under other political arrangements.[42]

A second reason is that inefficient laws provided, in some cases, incentives for individual responses which could in turn make changes in the laws Pareto desirable (without side payments). Suppose, for example, that the wergeld for killing was too low--substantially below the point at which the cost of an increase to an individual (involving the possibility that he might be convicted of a killing and have to pay) balanced the advantages of increased security and higher payments if a relative were killed. The individual, functioning through the coalition of which he was a member, could then unilaterally "raise" the wergeld by announcing that if any member of the coalition were killed, the others would kill the killer (or some other member of his coalition, if he were not accessible) and let the two wergelds cancel. This is essentially what happens in the famous ' killing match" in Njal's Saga, where Hallgerd and Bergthora alternately arrange revenge killings while their husbands, Njal and Gunnar, pass the same purse of silver back and forth between them.[43] Once such policies became widespread, it would be in the interest of everyone, potential killers, potential victims, and potential avengers, to raise the legal wergeld. And even before the legal wergeld was raised, killers would begin offering higher payments (as part of "out-of- court" settlements) to prevent revenge killings.[44]


CONCLUSION

It is difficult to draw any conclusion from the Icelandic experience concerning the viability of systems of private enforcement in the twentieth century. Even if Icelandic institutions worked well then, they might not work in a larger and more interdependent society. And whether the Icelandic institutions did work well is a matter of controversy; the sagas are perceived by many as portraying an essentially violent and unjust society. tormented by constant feuding. It is difficult to tell whether such judgments are correct. Most of the sagas were written down during or after the Sturlung period, the final violent breakdown of the Icelandic system in the thirteenth century. Their authors may have projected elements of what they saw around them on the earlier periods they described. Also, violence has always been good entertainment, and the saga writers may have selected their material accordingly. Even in a small and peaceful society novelists might be able to find, over the course of three hundred years, enough conflict for a considerable body of literature.

The quality of violence, in contrast to other medieval literature, is small in scale, intensely personal (every casualty is named), and relatively straightforward. Rape and torture are uncommon, the killing of women almost unheard of; in the very rare cases when an attacker burns the defender's home, women, children, and servants are first offered an opportunity to leave.[45] One indication that the total amount of violence may have been relatively small is a calculation based on the Sturlung sagas. During more than fifty years of what the Icelanders themselves perceived as intolerably violent civil war, leading to the collapse of the traditional system, the average number of people killed or executed each year appears, on a per capita basis, to be roughly equal to the current rate of murder and nonnegligent manslaughter in the United States.[46]



Whatever the correct judgment on the Icelandic legal system, we do know one thing: it worked--sufficiently well to survive for over three hundred years. In order to work, it had to solve, within its own institutional structure, the problems implicit in a system of private enforcement. Those solutions may or may not be still applicable, but they are certainly still of interest.


APPENDIX A Wages and Wergelds

Two different monies were in common use in medieval Iceland. One was silver, the other wadmal (va*d*mal), a woolen cloth. Silver was measured in ounces (aurar) and in marks; the mark contained eight ounces. Wadmal was of a standard width of about a meter, and was measured in Icelandic ells (alnar) of about 56 centimeters.[47] The value of an ounce (eyrir) of silver varied, during the twelfth and thirteenth centuries, between 6 and 7 1/2 ells.[48] The "law ounce" was set at 6 ells;[49] this appears to have been a money of account, not an attempt at price fixing.

Gragas, the earliest book of Icelandic written law, contains a passage setting maximum wages--presumably an attempt to enforce a monopsonistic cartel agreement by the landowning thingmen against their employees.[50] The passage is unclear, Porkell Johannesson estimates from it that the farm laborer's wage, net of room and board, amounted to about one mark of silver a year and cites another writer who estimates it at about three-quarters of a mark.[51] Porkell Johannesson also states that wages (net of room and board) seem to have been low or zero at the time of settlement but to have risen somewhat by the second half of the tenth century. He dates Gragas to the second half of the twelfth century, or perhaps earlier; Conybeare gives its date as 1117.

These figures give us only a very approximate idea of Icelandic wages. The existence of maximum wage legislation suggests that the equilibrium wage was higher than the legislated wage.[52] But wages, as Porkell Johannesson points out, must have varied considerably with good and bad years; the legislation might be an attempt to hold wages in good years to a level below equilibrium but above the average wage.

I have attempted another and independent estimate of wages, based on the fact that one of the two monetary commodities was woolen cloth, a material which is highly labor intensive. If we knew how many hours went into spinning and weaving an ell of wadmal, we could estimate the market wage rate; if it takes y hours to produce one ell, then the wage of the women making cloth (including the value of any payment in kind they receive) should be about l/y.

I have estimated y in two ways--from figures given by Hoffman for the productivity of Icelandic weavers using the same technology at later periods,[53] and from estimates given me by Geraldine Duncan, who has herself worked with a warp- weighted loom and a drop spindle, the tools used by medieval Icelandic weavers.[54] Both methods lead to imprecise results: the first because reports disagree and also because the sources are vague whether the time given is for weaving only or for both weaving and spinning, the second because Mrs. Duncan did not know the precise characteristics of wadmal, or precisely how the skill of medieval Icelandic weavers compared with her own. My conclusion is that it took about a day to spin and weave an ell of wadmal; this estimate could easily be off by a factor of two in either direction. If we assume that, in a relatively poor society such as Iceland, a considerable portion of the income of an ordinary worker went for room and board. this figure is consistent with that given in Gragas.

A rough check on these estimates of wages is provided by the fact that the logsogumadr received an annual salary of 200 ells of wadmal, plus a part of the fines for certain minor offenses. While his position was not a full-time one, it involved more than just the two weeks of the Althing; he was required to give information on the law to all comers. Since the man chosen for the post was an unusually talented individual, it does not seem unreasonable that the fixed part of his salary (which, unlike the wages discussed before, did not include room and board) amounted to five year's wages, or an amount of wadmal which would have taken about ten months to produce. Thus, this figure is not inconsistent with my previous estimate of wages.

It is interesting to note that during the Sturlung period, when wealth had become relatively concentrated, the richest men had a net worth of about three to four hundred year's production of wadmal--or about a thousand cows. The former figure would correspond today to about six million dollars, but the latter to only a few hundred thousand--wages having risen considerably more, over the last millenium, than the price of cattle.

Table 1 gives values for a number of things in ounces, ells, years of production of wadmal, and years of wages. The ounce is assumed to be worth six ells, the year s production of wadmal to be three hundred ells (three hundred days at one ell/day) and the year's wage to be one mark of forty-eight ells.



Ounces


Ells


Years Production of Wadmal


Years Wages


Source

Normal Price of Male thrall


12


72


.24


1.5


Carl O. Williams, supra note 4, at 29

Manumission price of thrall


12


72


.24


1.5


Sveinbjorn Johnson, supra note 4, at 225

Wergeld for thrall


12


72


.24


1.5


Id.

Wergeld for free man


100


600


2


12.5


Njal's saga, supra note 3, at 108

Wergeld for free man a


400


2400


8


50


Id.

Wergeld for important man


200


1200


4


25


Id. at 255 ns.

Wergeld for important mana


800


4800


16


100


Id.

Law-speaker salary




200+


.8+


5+


Vigfusson & Powell, supra note 1, at 348

Wealth of very rich man
(Sturlung Period)




120,000


400


2500


Einar Olafur Sveinsson, supra note 44, at 45

Wealth of very rich man
(Sturlung period)




96,000


320


2000


Id.

Price of cow
(c. A.D. 1200)




90-96


.3-.32


1.9-2


Id. at 56











a Magnusson and Palsson (Njal's saga, supra note 3, at 63, trans. n.) interpret the ounce by which compensations are measured as probably meaning "an ounce of unrefined silver ... worth four legal ounces," Williams, supra note 4, at 31, interprets it as the legal ounce.

Wergeld for a thrall, the price of a thrall. and the manumission price of a thrall were all equal, as might be expected. The price of a thrall presumably represents the capitalized value of his production net of room and board. It seems at first surprising that this should amount to only a year and a half of wages (also net of room and board), but we must remember that wages, according to Thorkell Johanneson, were lower in the early period, when thralldom was common; thralldom disappeared in Iceland by the early twelfth century, about when Gragas was being written.

It is worth noting that the wergeld for a thrall was considerably lower than for a free man. This is to be expected. The wergeld for a thrall was paid to his master and it was his master, not the thrall, who had some part in the political bargaining process by which, I have argued, wergelds were set. The value of a thrall to his master would be the capitalized value of his net product. But the value of a free man to himself and his family includes not only his net product but also the value to him of being alive. Food and board, in other words, are expenses to the owner of a thrall but consumption to a free man. Furthermore, one would expect that the costs of the thrall to the owner would include costs of guarding and supervision that would not apply to the free man's calculation of his own value.

If we interpret the "ounce" of Njal's Saga as a legal ounce, the usual wergelds for free men again seem somewhat low, ranging from 12 l/2 year's wages for an ordinary man to twice that for a man of some importance.[55] Here again. we must remember that there is considerable uncertainty in our wage figures. Twelve and a half years' wages might be a reasonable estimate of the value of a man to his family, assuming a market interest rate of between 5 and 10 percent, but it hardly seems to include much allowance for his value to himself. If we accept the interpretation in Magnusson and Palsson[56] of the ounce in which the wergelds of Njal's Saga are paid as an ounce of unrefined silver, worth four legal ounces, the figures seem more reasonable.


APPENDIX B

The first step in applying the Icelandic system of private enforcement to a modern society would be to convert all criminal offenses into civil offenses, making the offender liable to pay an appropriate fine to the victim. In some cases, it might not be obvious who the victim was, but that could be specified by Legislation. The Icelanders had the same problem and took care to specify who had the right to pursue each case, even for procedural offenses.[57] For some minor offenses anyone could sue; presumably. whoever submitted his case first would be entitled to the fine. It must be remembered that specifying the victim has the practical function of giving someone an incentive to pursue the case.

The second step would be to make the victim's claim marketable, so that he could sell it to someone willing to catch and convict the offender. The amount of the claim would correspond approximately to the damage caused by the crime divided by the probability of catching the criminal.[58] In many cases it would be substantial.

Once these steps were taken, a body of professional "thief-takers" (as they were once called in England) would presumably develop and gradually replace our present governmental police forces.

One serious problem with such institutions is that most criminals are judgment proof: their resources are insufficient to pay any large fine. The obvious way to deal with this would be some variation on Icelandic debt-thralldom. An arrangement which protects the convicted criminal against the most obvious abuses would be for every sentence to take the form of "so many years or so many. dollars." The criminal would then have the choice of serving out the sentence in years or accepting bids for his services. The employer making such a bid would offer the criminal some specified working conditions (possibly inside a private prison, possibly not) and a specified rate at which the employer would pay off the fine. In order to get custody of the criminal, the employer would have to obtain his consent and post bond with the court for the amount of the fine. In order for the private-enforcement system to work, it would be necessary for most criminals to choose to work off their sentences instead of sitting them out (since their fines provide the enforcer's incentive). This could be arranged by appropriately adjusting the ratio between the number of years and the number of dollars in the sentence.

There might be some crimes, such as murder, for which the appropriate fine would be so high that the convicted killer would be unable to work it off, however unattractive the alternative. For such cases the system would break down and would have to be supplemented by some alternative arrangement--perhaps a large bounty paid by the state for the apprehension and conviction of murderers.

It would be beyond the scope of this article to argue the advantages and disadvantages of such a system, or to compare at length its potential abuses with those of our present system of enforcement and punishment; it would be beyond my competence to discuss the legal problems, and in particular the constitutional objections, that might be raised to its introduction.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 22:14
Создана #12


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Medieval Iceland: Society, Sagas, and Power- Jesse L. Byock
http://dannyreviews.com/h/Medieval_Iceland.html
The Icelandic Free State, which came into existence following settlement of Iceland in the tenth century and lasted until the mid-thirteenth, was one of the more intriguing political milieu. With no external threats (and no indigenous population to complicate things) Iceland's settlers created a society of scattered farmers with little social hierarchy and no executive government, with order maintained by a complex interaction between feud, law, and personal relationships. This makes medieval Iceland an intriguing political and sociological "experiment" as well as fascinating history — and I found Medieval Iceland an excellent introduction to it.

Byock begins with a brief survey of the historical and legal sources. Turning to the Icelandic sagas, he takes a position in the historiographical debate over their value as sources, arguing for their importance in understanding the economic and social background. He then presents an outline of the history of the Free State, from settlement and the creation of the legal system, through gradual evolution, until Iceland came under the control of the Norwegian crown in 1262-1264. Iceland adopted Christianity in 1000, but it did so through negotiation rather than war or conflict and, with Iceland distant from central Church authority, the new religion was adapted to fit existing structures.

Byock's primary focus is on governance and in particular the relationships between farmers and gothar ("chieftains"). Gothar had few special sources of wealth — some very limited taxes and a chance at price-setting for imports; tithes and trade were open to all farmers. The power of the gothar rested on their status as legal advocates and a gothorth was not a territorial or hereditary chieftaincy but rather "a professional vocation with entrepreneurial overtones". Relationships between gothar and ordinary farmers were flexible, with farmers free to change allegiances and subject to only limited obligations, and the binding forces of society were client-advocate relationships, real and fictive kinship relationships, and formalised ties of reciprocal friendship.

Three chapters present cases from the family and Sturlunga sagas, illustrating how this system of governance actually worked in practice. Conflicts over property and inheritances illustrate relationships between farmers and the way in which gothar could use their status as advocates to obtain concessions. Arnkell's fate in Eyrbyggja saga highlights the limitations on the ambition of gothar and some of the "checks and balances" of the system. And the struggle between Brod-Helgi and Geitir in Vapnfirthinga saga shows how broad networks of support were needed to safely carry out direct action.

June 1999
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 22:17
Создана #13


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 28 2012, 22:22
Создана #14


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427




B. O. Казанский - «Книга об исландцах» Ари Мудрого и история Исландии IX–XII вв.
http://www.e-reading.org.ua/bookreader.php...X_-XII_vv..html

В 1998 г. исполнилось девятьсот тридцать лет со дня рождения и восемьсот пятьдесят лет со дня смерти исландского историка Ари Торгильссона. Его «Книга об исландцах» – первая дошедшая до нас историографическая работа на родном языке. Десять коротких главок этой книги содержат ценнейшие сведения по истории Исландии конца IX – начала XII в.

Ари Торгильссон по прозванию Мудрый родился, по всей вероятности, в 1068 г.[1] Он был знатного происхождения – его предки по отцовской линии восходили к легендарным Инглингам, а его мать Йорейд была внучкой Халля из Сиды, сыгравшего определённую роль в принятии христианства в Исландии. Отец погиб (утонул в море) довольно молодым человеком [2], поэтому Ари жил у своего деда Геллира Торкельссона. В 1075 г., через некоторое время после смерти Геллира, семилетний Ари отправился в Хаукадаль. Там он воспитывался в доме Халля Тораринссона, «человека, который по всеобщему мнению был самый щедрый и благородный во всех добрых делах из всех мирян здесь в стране» [3]. Но своим приёмным отцом (fóstri) Ари называет Тейта, сына епископа Ислейва [4]. Тейт держал школу в Хаукадале, и Ари получил у него духовное образование. Положение воспитателя как приёмного отца учащегося было в обычае, так как они были вместе в течение всего времени обучения. Там Ари познакомился с людьми, способствовавшими укреплению национальной исландской церкви, становлению государства (например, Скафти Тороддссон, законоговоритель, представивший на обсуждение «Закон о Пятом суде» и другие судебные реформы). Снорри Стурлусон писал: «Поэтому не удивительно, что Ари знал многое о том, что случилось в прошлом, как здесь в стране, так и вне её. Ему рассказывали люди старые и мудрые, а сам он был любознателен и памятлив» [5]. В 1089 г. Ари покинул Хаукадаль. Его дальнейшая судьба плохо известна: вероятно, он поселился в доме своих предков в Снефелльснесе; вероятно, женился, хотя о его жене сведений не сохранилось. Сыном Ари был священник Торгильс (ум. в 1170). Умер Ари Мудрый 9 ноября 1148 г.

Ари написал «Книгу об исландцах» (Íslendingabók) в 1122—1132 гг. В «Прологе» он отметил, что его первую книгу (так называемую «раннюю редакцию») – «Родословную и жизнеописание конунгов», записанную до этого времени – обсудили исландские епископы Торлак и Кетиль, и священник и историк Сэмунд Мудрый. Они посоветовали кое-что изменить в структуре и содержании книги, вероятно, мотивируя это необходимостью сохранения сведений, прежде всего, по истории Исландии, а не иных стран и правителей.

С учётом этих пожеланий и с привлечением нового материала Ари создал «Книгу об исландцах» («позднюю редакцию»). Ранняя редакция книги не сохранилась до нашего времени, но была использована Снорри Стурлусоном в «Круге Земном»[6] и, возможно, другими средневековыми авторами.

Ари говорил о необходимости строгой критики источников своего исследования, так как «Книга об исландцах» основана прежде всего на устной традиции. Ценные материалы для своей работы Ари получил от воспитателя Тейта, а позже – от многих знающих людей со всех четвертей страны. При изложении событий Ари обязательно ссылался на одного из авторитетных людей, указывая его социальный статус и/или характеризуя как человека мудрого и заслуживающего доверия.

Книга Ари состоит из «Пролога», десяти глав и трёх приложений. В первых пяти главах книги рассказывается о «времени заселения страны» (870—930 гг.); о становлении первых государственных институтов в Исландии: учреждении законов, создании альтинга, формировании четвертей; принятии нового, более точного календаря. Шестая глава посвящена открытию Гренландии. В последних четырех главах Ари изложил события, связанные с распространением христианства в Исландии и деятельностью первых иностранных и местных епископов.

Знание Ари латинского языка позволило ему привлечь некоторые сведения из сочинений иностранных авторов. Исследователи считают, что Ари использовал такие источники, как «Passio Sancti Eadmundi» франкского монаха Аббо (Аббона) из Флери; «Gesta Hammaburgensis ecclesiae Pontificum» Адама Бременского; «Historia ecclesiastica gentis Anglorum» Бэды Достопочтенного[7]. Датировка трёх важнейших событий в истории Исландии по «Книге об исландцах» – начало заселения Исландии, принятие христианства и смерть епископа Гицура – опирается на события вне страны: год убийства короля Эадмунда в Англии, год гибели норвежского конунга Олава Трюггвасона и год смерти правителей в Иерусалиме, Греции и Швеции. Тем самым, Ари выводил историю Исландии как часть всеобщей истории.

В приложениях, написанных немного позже самой книги, Ари указал родословную норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого (вероятно, это было обосновано тем, что во время его правления началась колонизация Исландии); родословную первых исландских епископов (прослеживая их генеалогию от первопоселенцев) и свой род, проводя его до легендарных Инглингов и, собственно «Ингви, конунга тюрков».

Текст книги Ари сохранился благодаря следующим обстоятельствам. В середине XVII в. преподобный Йон Эрлендссон из Виллингахольта сделал две копии книги для епископа Брюньольва Свейссона из Скальхольта. Одна из них датирована 21 апреля 1651 г., время копирования второй неизвестно, но разница, вероятно, невелика. Благодаря этим двум спискам – АМ. 113, fol. и АМ. 113b, fol. – нам известен текст Ари, ибо после копирования подлинник бесследно исчез.

Несмотря на старания переписчика сохранять правописание подлинника (большая аккуратность была бы необычной), ошибок и пропусков избежать не удалось. Но при сопоставлении списков А и В, как раз многие ошибки показывают, что обе копии были сделаны с одной рукописи, а не скопированы друг с друга[8].

Исследований на русском языке, посвящённых Ари Мудрому и его книге, как и опубликованного перевода «Книги об исландцах», к сожалению, найти не удалось[9].

Особое внимание в «Книге об исландцах» Ари уделил процессу христианизации Исландии и истории церкви. Привлекая также другие источники, прежде всего «Книгу о заселении страны» (Landnámabók), мы рассмотрели поэтапно процессы становления новой официальной религии в стране[10].

Первым этапом христианизации Исландии можно считать время от начала заселения страны (870/874 г.) до официального принятия христианства (999/1000 г.). Знакомство первопоселенцев с христианами на территории Исландии произошло в начале «времени заселения страны». В необитаемой Исландии, оказалось, жили ирландские монахи-отшельники, «христиане, которых норвежцы называли папами. А потом они ушли, потому что не захотели жить с язычниками, но оставили ирландские книги, колокольчики и посохи. Поэтому можно было понять, что они были ирландцами»[11]. Но и среди иммигрантов уже были христиане. Ари назвал Ауд (Унн) Мудрую и Хельги Тощего как первопоселенцев, от которых ведут свои родословные многие исландцы, в том числе, и первые епископы [12]. А в «Книге о заселении страны» говорится, что Ауд, взяв землю, «велела установить крест, потому что она была крещёной и хорошо соблюдала веру»; Хельги Тощий «был очень смешан в вере. Он верил в Христа, но обращался к Тору, прося о стойкости, и выходя в море» [13]. Ещё можно назвать Кетиля Глупого – «он был христианином»; Йорунда Крещёного – «он крепко держался христианства до смертного дня и в старости жил отшельником»; родича Йорунда, Асольва Альскика – «он был добрым христианином и не хотел иметь [ничего общего] с язычниками, и не хотел принимать еду от них… А когда состарился, стал он отшельником. Где была его хижина, сейчас – церковь» [14].

Начало активной проповеди христианства Ари связывал с именем Тангбранда, священника из Саксонии. (Хотя известны проповедники и до него. Одними из первых были Торвальд Кодранссон и епископ Фридрек[15]). Вероятно, в 997 г. Тангбранд по поручению Олава Трюггвасона прибыл в Исландию и крестил «всех, кто принял веру». Но несколько непоследовательно проповедуя идеи христианства – «убив противостоявших ему двух или трёх человек», вернулся обратно в Норвегию. Тангбранд объявил конунгу Олаву «о безнадёжности успеха христианства» в Исландии, и только вмешательство христиан-исландцев спасло от гибели их земляков в Норвегии [16].

В Исландии на альтинге в 1000 г. (или в 999 г.), по взаимному согласию язычников и христиан, был объявлен закон (кстати, язычником), что «все люди должны быть христианами и должны креститься те, кто не был раньше крещён. Но разрешалось по старому закону выносить детей и есть конину. И люди, если хотят, могут тайком совершать языческие жертвоприношения, но подлежат трехгодичному изгнанию, если это подтвердят свидетели»[17].

Второй этап можно ограничить последующим пятидесятилетием – до начала деятельности первого исландского епископа Ислейва, сына Гицура Белого (1056 г.). В это время продолжилось оформление христианской церкви. В стране побывало много епископов-иностранцев[18]: Бьярнхард Мудрый в книгах из Англии, Хродольв (родич Ятварда Святого, английского конунга), с именем которого связывают становление первого центра учёности (menntassetr) в стране [19]; Бьярнхард из Германии; Йон Ирландец; даже, называвшие себя епископами, три армянина – Пётр, Абрам и Стефан [20].

Третий этап– время деятельности первых исландских епископов – Ислейва, сына Гицура Белого, с 1056 по 1080 г.; Гицура, сына Ислейва, с 1080 по 1120 г. (правильнее – по 1118 г.)[21] и Йоана, сына Эгмунда, с 1106 по 1121 г. Для этого этапа характерно установление связей между процессом христианизации и процессом становления государства, так и не оформившегося как самостоятельное. В Исландии была утверждена первая резиденция епископа в Скальхольте (1096 г.), а позже – вторая в Холаре (1104/1105 г.). Очень своеобразно прошёл процесс установления церковной десятины: жители страны под честное слово оценили своё движимое и недвижимое имущество и отдали десятую часть в пользу церкви [22]. Была проведена перепись населения (около 1102 г.). Впервые были записаны нормы обычного права (1117—1118 гг.).

Процесс христианизации Исландии практически невозможно рассматривать в привычных для других стран плоскостях.

Прежде всего, борьба между христианами и язычниками не приобрела политической остроты, характерной для европейских стран. Христианизация способствовала изживанию только некоторых варварских обычаев, распространению письменности и грамотности. А сочетание традиций с приносимым знанием способствовало сохранению древней местной культуры. Более того, становление в это время особой системы школьного образования и центров учёности во многом объясняют уникальность древнеисландской литературы[23].

Принятие христианства оказало влияние на правовое сознание общества, но существенных изменений не произошло. Это объясняется тем, что первые священники сами принадлежали к этой же культурной среде, а епископов выбирали на альтинге. Клирики более позднего времени жаловались на то, что народ плохо соблюдал христианскую веру, поскольку, например, в дни епископа Ислейва у законоговорителя было одновременно две жены, которые к тому же были матерью и дочерью[24]. Условия жизни вынуждали преследовать только явные проявления язычества. Подобная ситуация отражалась и в норвежских законах: Законы Фростатинга разрешали тем, кто находится в труднодоступных местах, во время поста есть всё, «что имеется под рукой, и это будет лучше, чем если они умрут» [25].

Поскольку в XI в. имущественное неравенство в Исландии было незначительным, нет возможности рассмотреть распространение христианства в различных социальных слоях. Введение церковной десятины – первого налога, фиксация законов страны не изменили социально-экономической основы общества.

Таким образом, христианизация на первых этапах не вызвала каких-либо изменений в общественном строе Исландии. Лишь с середины XII – начала XIII в. происходило постепенное отделение церкви от общества. Это было связано с укреплением церкви как института: была создана новая скандинавская епархия с центром сначала в Дании (с 1104 г.), а затем в Норвегии (с 1153 г.), в Исландии стали появляться первые монастыри (с 1133 г.), были установлены запреты на посвящение в сан священника годи (1190 г.), на право священникам жениться (1240 г.). А в 1262 г. закончилась эпоха «народовластия» в Исландии.

Примечания

1

Долгое время в литературе указывался год рождения Ари 1067 или 1067/1068. В Исландских анналах отмечается и 1067, и даже 1066 г.: Islandske annaler indtil 1578 / Udg. ved G. Storm. Christiania, 1888. S. 18, 58, 109, 318, 471. Снорри Стурлусон говорил, что Ари «родился в следующую зиму после гибели конунга Харальда сына Сигурда» (25 сентября 1066 г.). Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980. С. 10. Подробнее см.: Jakob Benediksson. Formáli // Íslenzk fomrit. I. Reykjavík, 1968. S. V.

2

Сага о людях из Лаксдаля. Гл. 78 // Исландские саги. М., 1956. С. 439.

3

Íslendingabók. cap. I, X.

4

ibid. cap. I, IX.

5

Снорри Стурлусон. Круг земной. С. 10.

6

У Снорри сохранились ссылки на сведения Ари, которых нет в «Книге об исландцах». Например, «об этих годах его правления (Олава Святого. – В. К.) первым написал священник Ари Мудрый сын Торгильса»: Сага об Олаве Святом. Гл. 179 // Снорри Стурлусон. Круг земной. С. 334.

7

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги как источник по истории Древней Руси и её соседей. X–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР, 1988—1989. М., 1991. С. 15.

8

Подробнее см.: Jón Jóhammesson. Introduction // Íslendzk handrit. I. Reykjavík, 1956. P. XVII–XIX.

9

Предлагаем краткую библиографию зарубежных изданий «Книги об исландцах»: Schedae Ara prestz Froda Vm Island. Skálholt, 1688 (первое издание книги); Ares Isländerbuch / hrsg. von Volfgang Golther // Altnordicshe Saga-Bibliothek. I. Halle, 1892 (вступительная статья, текст с комментариями, в приложении даны отрывки из саг, хронологические таблицы к тексту, алфавитные указатели имён и географических названий); The book of the Icelanders (Íslendingabók) by Ari Thorgilsson / Ed. and transl. by Halldór Hermannsson // Islandica. XX. New York, 1930 (вступительная статья, текст, перевод на английский язык, краткие комментарии); Íslendingabók Ára fróða Am. 113a and AM. 113b, fol. / Ed. by Jón Jóhannesson // Íslenzk handrit. I. Reykjavík, 1956 (facsimile) (вступительная статья, факсимильное издание двух списков); Íslendingabók. Landnámabók / Jakob Benediktsson // Íslenzk fornrit, I. Reykjavík, 1968 (обширная вступительная статья, текст с подробными комментариями).

Об Ари Мудром и его книге: Van Hammel A. G. On Ari's Chronology // Akriv för nordisk filologi. 3. Lund, 1931. S. 197—215; Hagnel Eva. Ari frode och hans författarskap. Lund, 1938; Arnórson Einar. Ári fródi. Reykjavík, 1942; Sigfússon Björn. Um Íslendingabók. Reykjavík, 1944; Einardóttir Ólafia. Studier i kronologisk metode i tidig islandsk historieskrivning // Bibliotheca Historica Lundesis. 13. Stockholm, 1964; Ellehøj Svend. Studier over den ældste norrøne historieskrivning. Bibliotheca Amamagnæana. 26. Copenhagen, 1965; Benediktsson Jakob. Íslendingabók // Medieval Scandinavia. An Encyclopedia. New York; London, 1993. P. 332—333.

10

Казанский В. О. Начальные этапы христианизации Исландии (по Íslendingabók Ари Мудрого) // Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 20–22 декабря 1997 г.: Материалы к чтениям. СПб., 1997. С. 22–25.

11

Íslendingabók. cap. I.

12

ibid. cap. II; прил. II.

13

ibid. cap. 147, 265.

14

ibid. Сар. 74, 366.

15

См. об этом: Þorvalds þáttr víðförla; Íslendingabók. cap. VIII; Kristni saga. Cap. I–IV.

16

Íslendingabók. cap. vii. См. также об этом: Сага об Олаве, сыне Трюггви. Гл. LXXIII, LXXXI, LXXXIV, XCV // Снорри Стурлусон. Круг Земной; Сага о Ньяле. Гл. С–CIV // Исландские саги.

17

Íslendingabók. cap. VII.

18

ibid. cap. VIII.

19

Þorsteinsson Björn. Íslenzka þjóðveldið. Reykjavík, 1953. S. 191.

20

Дашкевич Я. Р. Армяне в Исландии (XI в.) // Скандинавский сборник. Таллинн, 1989. Вып. 33. С. 87–97.

21

См.: Einarsdóttir Ólafia. Studier i kronologisk metode… S. 17.

22

Íslendingabók. cap. X.

23

Джаксон Т. Н. Школы и центры учёности в Исландии в первые века христианства: К вопросу об уникальности древнеисландской литературы // XII конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докл. М., 1993. С. 101—102.

24

Ольгейрссон Эйнар. Из прошлого исландского народа: Родовой строй и государство в Исландии. М., 1957. С. 196.

25

Закс В. А. Некоторые особенности языка и логики областного права в Средневековой Норвегии // Средние века. М., 1989. Вып. 52. С. 168.
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение
Kryvonis
post Aug 29 2012, 10:07
Создана #15


Цензор
*************

Группа: Пользователи
Сообщений: 5000
Зарегистрирован: 20-May 11
Пользователь №: 3427



Культура Исландии М. И. Стеблин-Каменский.
http://www.parais.net/My_House_Iceland/artiklesP1.htm
«История исландского народа — довольно странное явление.
У нас нет ни одного национального героя в военных доспехах, но большое количество героев
с пером в руке, причем многие из них — безымянные гении; мы оборонялись и победили
с пером в качестве оружия».

Бьёртн Торстейнссон

Когда путешествуешь по Исландии, то обычно едешь либо по долине, окруженной горами, либо по пустынному плоскогорью, разделяющему долины. По-исландски такое плоскогорье называется «хейди». Долины обычно обитаемы. В них виден вдали какой-нибудь одинокий хутор — белый домик с красной крышей и рядом зеленый квадратик «туна» — возделываемого луга. Хейди всегда необитаемо. На нем не увидишь ничего, кроме камней, мха, вереска. Земля здесь так же «пуста и безвидна», как она, по библейскому преданию, была в первый день творенья. И это чередование мира, где живут люди, и мира, где люди не живут, подчеркивается тем, что, когда въезжаешь из долины на хейди, небо обычно скрывается в серой пелене, и клочья тумана, ползущие отовсюду, застилают даль. Сквозь туман камни начинают казаться недобрыми обитателями пустынного и безмолвного царства. Иногда посредине хейди, у перевала, стоит необитаемый домик, где путники могут найти убежище в непогоду или ночью. Правда, по поверьям, в таком домике живут привидения. По-исландски он называется «сайлухус» — буквально «дом, построенный для спасения души». Такие домики строили в Исландии уже лет восемьсот тому назад. Тогда путешествие через хейди было трудным предприятием, а постройка такого домика — благотворительным делом. Что касается хейди, оно было тогда, как и за много тысяч лет до заселения Исландии, совершенно таким же, как сейчас.

Но чередование обитаемого и необитаемого мира характерно только для прибрежной полосы Исландии. Если заехать за «последний хутор» — один из хуторов, расположенных на границе заселенной прибрежной полосы, то попадаешь в мир, целиком необитаемый. В глубине Исландии люди не живут и никогда не жили. Правда, в исландских народных сказках часто рассказывается о том, как люди, бежавшие из своих родных мест в глубь страны, живут там богато и счастливо в каких-то блаженных долинах. Действительность далека от этих созданных народной фантазией блаженных долин. Большая часть Исландии — это совершенно пустынное плоскогорье. Полное или почти полное отсутствие растительности и обнаженный рельеф — скалы, обрывы, трещины, кратеры вулканов, ледники, пески, лавовые поля, — все это похоже на лунный пейзаж или на землю, как она выглядела много миллионов лет тому назад, до появления на ней жизни.

Но что всего больше делает Исландию непохожей на другие страны — это лавовые поля. Они бывают и гладкие, как плиты, и похожие на море, внезапно застывшее во время бурного волнения; и голые, и густо поросшие мхом или лишайником; и черные, и рыжие, и ярко-зеленые, и отливающие всеми цветами радуги. Они занимают огромные пространства в стране. Оудаудахрёйн — самое большое лавовое поле в мире — занимает свыше трех с половиной тысяч квадратных километров. Но ледники еще огромнее в Исландии. Вахтнаёкутль — самый большой ледник в Европе — занимает свыше восьми тысяч квадратных километров к югу от Оудаудахрёйна. На нем находится и самая высокая точка Исландии — вулкан Эрайваёкутль. Недаром страна была названа «ледяной страной» (Island), а до этого «снежной страной» (Snaeland). Снежная вершина в середине неба — первое, что видишь, когда подлетаешь к Исландии на самолете, и последнее, что видишь, когда улетаешь из нее.

Исландия — большая и разнообразная страна. Пески ее южного побережья, раскинувшиеся у подножья снежных гор и прорезанные бесчисленными протоками, непохожи на скалистые фьорды ее северного или восточного побережья, а широкие болота юго-западной низменности — на узкие горные долины севера и востока страны. Каждая долина Исландии имеет свою физиономию, которую определяют горы, окружающие долину, протекающая по ней река и т. д. Все же, когда путешествуешь по Исландии и стремишься не столько увидеть туристские объекты — знаменитее водопады с играющей в них радугой, гейзеры, кратеры вулканов, наиболее причудливые нагромождения лавы, — сколько понять, что характерно для среднего исландского пейзажа, то три черты бросаются в глаза: всюду в Исландии очень далеко видно, всюду видны горы и почти нигде не видно следов воздействия человека на природу.

Всюду далеко видно потому, что воздух в Исландии очень прозрачный и нет леса, да и вообще деревьев почти нет, только кое-где рябинки да березки около домов, ничто не заслоняет даль. А даль в Исландии — это всегда горы, черные, бурые, серые, а в ясные дни — розовые, лиловые, голубые. Даже в Рейкьявике, самом большом городе и столице Исландии, отовсюду видны горы, окружающие его с севера, востока и юга. А из верхних этажей домов обычно виден и океан. Он подступает к городу с запада и охватывает его заливами с юга и севера. А на фоне океана видна снежная вершина Снайфелльсёкутль. Она кажется совсем близкой, хотя до нее от Рейкьявика по прямой линии около ста двадцати километров! Лава еще хрустит под ногами кое-где в Рейкьявике, а в озерке, расположенном в центре города, плавает уйма диких уток и лебедей, которые прилетают сюда совершенно так же, как они прилетают в озерки и лагуны, разбросанные по исландскому побережью и кишащие дикими водяными птицами.

Геологи утверждают, что Исландия сравнительно очень молодая страна: ее самые старые горные породы возникли не больше шестидесяти миллионов лет тому назад, значительная часть ее поверхности возникла в течение последнего миллиона лет, а одна десятая ее поверхности покрыта застывшими потоками лавы, которым меньше десяти тысяч лет. Силы, создававшие Исландию, продолжают действовать. В ноябре 1963 г. началось извержение подводного вулкана у южного побережья Исландии и образовался остров Суртсей. В июне 1965 г. рядом с ним образовался второй островок — Сиртлингур, который потом исчез. Полноводные и стремительные реки Исландии выносят с гор массу песку и, протекая по образовывающимся таким образом песчаным равнинам, растекаются на множество протоков, постоянно меняющих свое русло. То, что было раньше мысом, выдающимся в океан, или прибрежным островком, превращается в гору, возвышающуюся среди песчаной равнины. Но поразительно не столько то, что Исландия продолжает образовываться, сколько то, что вся она выглядит так, как будто люди еще не появились на ней. Единственный след воздействия человека на природу в Исландии — это туны, огороженные участки возделываемого луга около хуторов. Но туны — это ничтожные крапинки на поверхности страны: хутора встречаются лишь в прибрежной полосе и обычно очень далеко отстоят друг от друга, а на южном побережье тянутся вдоль подножья гор ниточкой, которая местами совсем прерывается. Сам берег океана на юге, где пески занимают огромные пространства, совершенно пустынен. Только на крайнем юге горы вплотную подходят к берегу, образуя скалистый мыс, на котором гнездится такое множество птиц, что они своим криком заглушают прибой океана. Бухт, удобных для судоходства, на южном побережье Исландии нет совсем. В прошлом тут постоянно происходили кораблекрушения, и рассказы об утопленниках с погибших кораблей до сих пор ходят среди местного населения…

Природа Исландии первозданна и грандиозна. Ледники, водопады, извержения вулканов, гейзеры, лавовые поля, все — самое большое в мире или по меньшей мере, в Европе. Исландия в два с лишком раза больше своей бывшей метрополии — Дании, в три раза больше Голландии, значительно больше Ирландии или Венгрии. Резкий контраст к масштабам страны образуют размеры исландского народа. В Исландии живет всего около ста девяноста тысяч человек, из них почти половина — в Рейкьявике. Исландское общество так мало, что в нем не только все намного меньше, чем в других странах, но и все иначе, чем в других странах: количество переходит в качество.

Исландцев настолько мало, что они до сих пор обходятся без фамилий и даже в самом официальном обращении называют друг друга по имени, в третьем лице — для точности также с прибавлением имени отца, вроде как бы по имени-отчеству. Фамилии есть только у очень немногих исландцев: в 1925 г. брать себе фамилии было запрещено специальным законом. То, что иностранцы принимают за исландские фамилии (Эйнарссон, Ауртнасон или Эйнарсдоухтир, Ауртнадоухтир и т. д.), на самом деле отчества, и поэтому они разные у отца и сына или отца и дочери («сон» значит «сын», «доухтир» — «дочь»). Таким образом, сын знатного или знаменитого отца не наследует его знатности или славы. Кичиться своей фамилией — вещь невозможная в Исландии. Все принадлежат как бы к одной большой семье, члены которой различаются только по имени или имени и отчеству.

В малочисленном народе одному человеку приходится выполнять несколько дел, которые в большом народе обычно выполняют разные люди. Исландскому эстрадному автору нередко приходится не только выступать на концерте в качестве конферансье, но и самому расставлять стулья для исполнителей. В Исландии ученый — часто также и поэт, а политический деятель — часто также и ученый. Йоун Сигурдссон, самый знаменитый из исландских политических деятелей, в течение многих лет руководивший борьбой исландцев за национальное освобождение, был выдающимся историком. Ханнес Хафстейн, первым возглавивший исландское самоуправление в качестве министра Исландии, был выдающимся поэтом. В. маленьком народе ответственность отдельного человека за общенародное дело и его участие в нем особенно ощутима. В исландских газетах принято печатать обстоятельные некрологи о людях, оставивших по себе добрую память, — моряках, фермерах, печатниках, агрономах, врачах, учителях и т. д., — хотя бы они не занимали никакого видного положения. В маленьком народе отдельный человек не теряется в массе. Даже события его частной жизни имеют известный резонанс: в исландских газетах публикуются, например, сообщения о всех заключенных в стране браках, и тут же помещается фотография жениха с цветком в петлице и невесты с букетом цветов в руках. Расстояние между людьми разного положения в маленьком народе короче, чем в большом. В Исландии знаменитый писатель ничем не выделяется из простых смертных: все его постоянно видят и поэтому не обращают на него особого внимания. Рядовой исландец и знаменитость сплошь и рядом между собой на ты — они, возможно, товарищи по школе или соседи. Иногда даже лидер политической партии, обвиняя своего парламентского противника, обращается к нему на ты — может быть, они еще в детстве сражались и притом отнюдь не по парламентскому кодексу.

В стране, где все друг друга знают, можно не бояться воров. Если хочешь зайти в кафе на центральной улице Рейкьявика, можно оставить свой портфель на улице, прислонив его к стене: его никто не возьмет. К любому хутору в Исландии можно подходить, не боясь собаки: исландские собаки не кусаются, их лай — только приветствие пришельцу. Патриархальность нравов, характерная для маленького народа, сказывается и в том, что Исландия — это, наверно, единственная в мире страна, где совсем не приняты чаевые. Само собой разумеется, что в стране, где нет и двухсот тысяч людей, нет почвы для бюрократизма. О размерах государственного аппарата в Исландии можно судить по тому, что правительство и министерство иностранных дел помещаются в маленьком одноэтажном доме с мезонином. В стране всего несколько десятков полицейских. Нигде нет никакой вооруженной охраны: ни в важнейших учреждениях иди на электростанциях, ни в порту. Нигде не нужны никакие пропуска. Иностранцы принимают исландских полицейских — они в черной форме с серебряными пуговицами и в фуражке с белым верхом — за морских офицеров, а шоферов автобусов — они в форме цвета хаки и такого же цвета фуражках — за сухопутных офицеров. Но офицеров в Исландии вообще нет, так как нет армии и никогда не было. И это, пожалуй, самое странное в Исландии.

В продолжение почти одиннадцати веков — с тех пор, как в Исландии появились первопоселенцы, — жители ее только понаслышке знают, что такое войско и война. Правда, исландские первопоселенцы были детьми воинственной эпохи викингов. Применять оружие они считали делом законным и почетным. Многие из них сами принимали участие в викингских походах. Но переселение в Исландию не сопровождалось завоеванием: страна была тогда совершенно необитаема, если не считать нескольких ирландских монахов отшельников — они искали уединения на затерявшемся среди океана необитаемом острове. Никакие нападения извне не угрожали исландскому обществу и в первые века его самостоятельного существования. Поэтому в Исландии с самого ее заселения не было нужды ни в военном вожде, ни в войске.

После трех с половиной веков самостоятельного существования, в продолжение которых воинственность населения находила выход только в родовых распрях, исландское общество не могло противопоставить норвежскому королю никакой военной силы, и страна была присоединена к Норвегии, а еще через полтора века она вместе с Норвегией стала датским владением. В XVI в. у исландцев было отнято право носить оружие. Через семь веков после заселения страны некогда воинственный народ стал настолько беззащитным, что, когда в 1627 г. к исландским берегам пристало несколько кораблей алжирских пиратов, пораженное ужасом население не могло оказать пришельцам никакого сопротивления: пираты грабили сколько хотели и убивали или уводили в рабство кого хотели. Борьбу с датским государством за национальную независимость исландцы вели упорно и мужественно, но никогда не применяли оружия. И вот, как раз когда после семи веков иноземного гнета Исландия наконец снова стала независимой и полностью освободилась от своей метрополии — Дании, в Исландии впервые в ее истории появилось иноземное войско. Кончились времена, когда отдаленное положение среди океана могло спасти страну от вторжения иноземного войска.

Исландия была провозглашена независимой республикой 17 июня 1944 г., но еще в 1940 г. на ее территории расположились британские войска, а в 1941 г. их сменили американские войска и вопреки торжественному обещанию не ушли после окончания второй мировой войны. Демонстрации, забастовки, митинги протеста, кампании в прессе, продолжающиеся до сих пор, не подействовали на тех, кто осуществляет эту военную оккупацию или способствует ей.

Исландцы ни с каким народом никогда не воевали и не соперничали. Отсюда, конечно, характерное для исландцев одинаково доброжелательное отношение ко всем иноземцам и отсутствие и тени какого бы то ни было предубеждения против них, а возможно и вообще исландское простодушие, гостеприимство и дружелюбное отношение к людям. Но отсюда же, конечно, и характерное для исландцев отвращение к войне и всему, что в их представлении с ней связано, в частности — к военным. Отвращение это настолько сильно, что американские военные вынуждены с ним считаться и, как правило, не показываются в военной форме на улицах Рейкьявика.

Семь веков, в продолжение которых Исландия принадлежала сначала Норвегии, а потом Дании, были эпохой застоя и упадка. Население не только не увеличивалось, но одно время даже уменьшалось. В хозяйственной жизни страны не происходило существенных изменений. Основой исландского хозяйства издавна было овцеводство, и в силу этого селились не деревнями, а на хуторах, далеко отстоящих друг от друга. Городов вообще не было. Первый город — Рейкьявик — возник только в конце XVIII в., но и он до начала XX в. походил скорее на поселок, чем на город. Стихийные бедствия много раз разоряли страну. Чума и другие эпидемии свирепствовали, превращая в пустыни целые районы. Сильные извержения вулканов, сопровождаемые дождем пепла и землетрясениями, уничтожали пастбища и вызывали падеж скота и голод. Полярные льды блокировали побережье, в результате чего летом не росла трава. Ледники наступали на заселенные районы. Особенно суровыми были климатические условия в XVII–XVIII вв. В эти века страна стала фактически непригодна для крестьянского хозяйства. В довершение всех бед датские купцы, обладая монополией торговли, продавали втридорога насущные для народа товары и покупали за бесценок продукцию и без того нищего крестьянского хозяйства, а если исландский крестьянин осмеливался торговать не с датским купцом, а, например, с голландским, то его сажали в тюрьму как преступника.

На своих хуторах, затерявшихся среди пустынной страны, исландцы влачили нищенское существование, голодали и вымирали. Старый исландский хутор — ряд домиков со стенами из дерновых кирпичиков, дерновыми крышами и дощатыми фасадами — можно еще увидеть кое-где в Исландии. Но в них уже не живут. Такой хутор похож скорее на кучку землянок, чем на усадьбу. В тесном жилом помещении — так называемой «бадстове» — потолок был в форме двускатной крыши. По обе стороны от срединного прохода стояли нары. Тут проводили зимние дни и вечера обитатели хутора за работой при тусклом свете фитиля, обмакнутого в ворвань. Сидя на нарах, чесали шерсть, пряли или вязали. Закоптелые покатые потолки протекали, и приходилось подставлять корыта под течи. Древесного топлива не было. Приходилось топить рыбьими костями, обмакнутыми в ворвань, трупами чаек и тому подобным. Чтобы сохранить тепло, окошко не открывалось. В помещении было всегда сыро и холодно. Удушливо пахло ворванью и мочой — в старой моче стирали белье и мылись, так как мыло было неизвестно. В этом же помещении находились овцы и собаки, а часто и больные, например, прокаженные — проказа была обычным явлением.

Старые исландские народные песни — это, как правило, либо колыбельные, либо детские песни. По-видимому, пели только тогда, когда надо было успокоить ребенка, заставить его забыть нужду и голод, убаюкать его. В старом крестьянском костюме господствует черный цвет: черные куртки у мужчин, черные платья и головные уборы у женщин. По-видимому, было не до ярких нарядов. В патриотических произведениях, которые исполняются в Исландии во время официальных церемоний, господствующее настроение — торжественная печаль. Как будто, думая о родине, исландец вспоминает бедствия и лишения, которые испытывал в продолжение многих веков его народ. Такие произведения исполняет обычно мужской хор — излюбленная форма исполнительского мастерства в современной Исландии. Нет в исландском патриотизме никакой бравурности. И, конечно, то, что все исландцы — в прошлом крестьяне глухой и нищей страны, объясняет такие черты исландского национального характера, как привычка к труду, готовность помочь другому и простота в обращении.

Только во второй половине XIX в. в Исландии наметился экономический подъем. Однако еще в начале XX в. страна оставалась в основном крестьянской и в экономическом отношении очень отсталой. В стране не было ни мостов через реки, ни даже дорог. Больше половины торговли находилось в руках иностранцев. Рейкьявик, единственный город, был тогда еще небольшим поселком из деревянных домишек, и жило в нем всего около шести тысяч человек. Никаких портовых сооружений, никакой промышленности в нем не было.

И вдруг экономический подъем стал стремительным. Население стало быстро расти, и в первую очередь население Рейкьявика, в котором сейчас уже около восьмидесяти тысяч жителей — почти половина всего населения Исландии. За каких-нибудь несколько десятилетии Исландия превратилась в страну с очень высоким уровнем жизни при полном отсутствии безработицы. Больше 75% исландцев живет в собственных квартирах, и средний объем новых квартир доходит до четырехсот кубических метров. Все новые дома строятся из бетона, и многие из них — одноквартирные. Господствует конструктивная архитектура, сверкающая стеклом и металлом. Даже церкви строятся в конструктивном стиле. Крыши домов, как правило, ярко-красные или ярко-зеленые. Все старые деревянные дома обшиты рифленым железом и покрашены в яркие цвета. На асфальтированных улицах города блестят легковые машины, которых больше, чем прохожих. Яркие краски господствуют и в одежде детей, которых очень много на улицах Рейкьявика, особенно около озерка, расположенного в его центре. Город стал ярким и красочным. Горы, синеющие вдали, и океан, окружающий город с трех сторон, оттеняют его красочность.

На хуторах сейчас тоже всюду построены новые бетонные дома. Старые постройки сохраняются на хуторах только как музейные объекты или используются как склады. Резкий контраст между первозданной природой и современной цивилизацией поражает сейчас всюду в Исландии. Как только выедешь из Рейкьявика и скроются из глаз сооружения из бетона, стекла и металла, попадаешь в местность, где все — как тысячи лет тому назад. Нигде ни клочка возделанной земли, всюду только застывшая лава. И вдруг среди этой пустыни видишь хутор с современными постройками, машинами, сверкающими эмалью, и узнаешь, что тут есть и электричество, и телефон, и водопровод, и даже плавательный бассейн с горячей водой из ближайшего гейзера.

Современная Исландия — страна высокой культуры. С 1911 г. в Рейкьявике есть университет с пятью факультетами — философским, медицинским, юридическим, техническим и богословским — и научно-исследовательский институт с разными лабораториями. Многие исландские ученые, особенно филологи, пользуются мировой известностью. Есть в Рейкьявике музеи, библиотеки, различные специальные школы и курсы, издательства и большие книжные магазины, редакции газет и журналов, различные зрелищные предприятия, концертные и выставочные залы, клубы и т. д. Неграмотных в стране нет. Книг на душу населения издается больше, чем в какой-либо другой стране.

Но странным образом в современной Исландии сочетается то, что обычно не встречается на одной и той же ступени развития. Разновременные плоскости скрещиваются и совмещаются. С одной стороны, для современной Исландии характерны популярность последних достижений современной техники, широкое распространение идей социализма, самый высокий в мире процент печатной продукции на душу населения, с другой стороны — поразительная живучесть древних суеверий, огромная популярность сказок о привидениях, страсть к генеалогиям, как у людей бесписьменного общества.

Стремительный экономический подъем, который произошел в Исландии в течение последнего полустолетия, — один из парадоксов исландской истории. Причину его, казалось бы, нетрудно выяснить: ведь он произошел на глазах людей, которые и сейчас живут в Исландии. Однако именно на то, что происходит на глазах, всего соблазнительней смотреть со своей колокольни. Поэтому исландский экспортер склонен видеть причину, о которой идет речь, в выходе Исландии на внешний рынок, исландский профсоюзный деятель — в возникновении профсоюзов в Исландии, и так далее. Все же всего вероятнее, что причиной стремительного экономического подъема было сочетание во времени по меньшей мере трех событий, благодаря которым то, что существовало и раньше, вдруг оказалось мощным фактором экономического развития. Одно из этих событий — техническая революция в методах рыболовства и, в частности, появление моторной лодки, второе — появление первых банков и возникновение исландского капитала, третье — самоуправление, которое Исландия получила в 1904 г. и благодаря которому она стала и политически независимой. В силу этих событий колоссальные рыбные богатства исландских вод могли быть реализованы в масштабах, до этого невозможных. Но важным фактором экономического развития оказалось и то, что, будучи нищей крестьянской страной, Исландия, как это ни странно, в то же время издавна была страной почти всеобщей грамотности, — страной, в которой литературная традиция непрерывно жила в народе, поддерживая в нем сознание того, что он — носитель великой и древней культуры. Поэтому нельзя понять современную Исландию, не зная ее древней истории.

Происхождение народа, история заселения страны, вообще — начало истории обычно скрыты в густой мгле веков. То, что было тысячу лет тому назад и отделено от современности крупнейшими историческими сдвигами, как правило — далекое прошлое, память о котором живет в лучшем случае в какой-нибудь легенде, заведомо лишенной историчности. Не так у исландского народа. Начало его истории освещено настолько ярким светом, что известны по именам чуть ли не поголовно все первые исландцы. Между тем одиннадцать веков отделяют начало истории исландского народа от современности.[3]

В «Книге о заселении страны» перечисляются около четырехсот исландских первопоселенцев, сообщается множество фактов из их жизни, иногда совсем мелких, и даже приводятся слова, сказанные ими, или строфы стихов, сочиненные ими по тому или иному поводу. Но и того, что рассказывается в «Книге о заселении страны» об Ингольве Арнарсоне, самом первом поселенце в Исландии, достаточно, чтобы дать представление об исландских первопоселенцах.

Ингольв Арнарсон был родом из Далсфьорда в западной Норвегии. Его дед переселился туда из Телемарка из-за какой-то распри. У Ингольва был двоюродный брат и побратим Лейв, или Хьёрлейв, который потом женился на его сестре. Ингольв и Хьёрлейв ходили в викингский поход вместе с тремя сыновьями ярла Атли Худощавого из Гаулара и были вынуждены оставить свои владения в Норвегии в результате распри, в которой двое из трех сыновей ярла были ими убиты. Ингольв и Хьёрлейв слышали о стране, которую незадолго до этого открыл их соотечественник Флоки Вильгердарсон и назвал Исландией, т. е. «ледяной страной». Они отправились туда на разведку, перезимовали в одном фьорде на востоке Исландии и вернулись в Норвегию. Затем Хьёрлейв ходил в викингский поход в Ирландию и добыл там много добра и десять рабов, а Ингольв пока охранял собранное для переселения в Исландию. Перед самым отъездом Ингольв совершил большое жертвоприношение, и оно предсказало ему удачу, а Хьёрлейв вообще пренебрегал жертвоприношениями. Они отправились на двух ладьях, захватив все свое добро. Подплывая к Исландии, Ингольв бросил в море священные столбы, которые стояли в его доме у почетного сиденья, и дал обет поселиться там, где их прибьет к берегу. По всей вероятности, на этих столбах были вырезаны какие-то изображения, возможно — бога Тора. Побратимы высадились на южном побережье Исландии, но Хьёрлейв — значительно западнее Ингольва. Местности, где они высадились, и сейчас называются по их именам: Мыс Ингольва (Ingolfshofdi) и Мыс Хьёрлейва (Hjorleifshofdi), и они остались такими же неприютными и пустынными, какими они были тогда. Но мыс, где высадился Хьёрлейв, уже не мыс, а гора километрах в трех от берега посреди песков. На следующую весну Хьёрлейв стал заставлять своих ирландских рабов пахать, но они взбунтовались, убили его и уплыли на лодке. Вивиль и Карли, рабы Ингольва, которых он послал на запад искать священные столбы, брошенные им в море, нашли труп Хьёрлейва и, вернувшись, рассказали Ингольву о случившемся. Тот был в гневе и поспешил к месту преступления. «Печальная судьба — герой, а погиб от руки рабов! Так бывает с теми, кто пренебрегает жертвоприношениями…», — сказал он, увидев труп Хьёрлейва, и отправился мстить за своего побратима, настиг его рабов на островах у юго-западного побережья Исландии и убил их всех. С тех пор эти острова называются Острова Ирландцев (Vestmannaeyjar).

Только на третий год Вивиль и Карли нашли священные столбы Ингольва далеко за юго-западной оконечностью Исландии. Ингольв отправился туда, занял там землю, построил жилище и поставил в нем свои священные столбы. Обычно считается, что это было в 874 г. С тех пор место, где обосновался Ингольв, называется Залив Дымов (Reykjavik). Впрочем, Ингольв имел в виду, конечно, не дым, а пар от гейзеров. Место не понравилось Карли. «Зря мы оставили хорошие земли, чтобы поселиться на этом удаленном мысу», — сказал он и бежал, и с ним — рабыня. А Вивиля Ингольв отпустил на свободу и поселил его в местности, которая с тех пор называется Горой Вивиля (Vifilsfell).

«Книга о заселении страны» сообщает еще ряд имен и подробностей, которые здесь опущены. Так, там приводятся имена отцов, дедов и прадеда Ингольва и Хьёрлейва, жены, сестры и потомков Ингольва, сыновей ярла Атли, пяти ирландских рабов Хьёрлейва, рассказывается, как побратимы поссорились с сыновьями ярла и сражались с ними, почему Лейва стали называть Хьёрлейвом, как его ирландские рабы утоляли жажду смесью муки и масла, как именно был убит Хьёрлейв, и, конечно, о границах заимки Ингольва. В древнеисландских памятниках часто бывает столько имен и подробностей, что, с нашей, современной, точки зрения, нить рассказа теряется. Эти памятники были рассчитаны на более цепкую память и более конкретное мышление, чем наши.

На том месте, где одиннадцать веков тому назад поселился Ингольв, в центре Рейкьявика, на холмике, стоит бронзовый памятник, покрытый темно-зеленой патиной. Ингольв, в остроконечном шлеме и кольчуге, опирается левой рукой о копье, а правой о драконью голову — нос ладьи, на которой он приплыл сюда. Внизу видны дома города, корабли в гавани, широкий залив океана и за ним большая гора, возвышающаяся над заливом, — Эсья. Она видна почти отовсюду в городе. Именем Ингольва названа другая гора, величественная и суровая, — по преданию он был похоронен в ней. Она довольно далеко от Рейкьявика.

Исландские первопоселенцы — это видно, в частности, из рассказа об Ингольве — были люди исключительно смелые и решительные. Они хорошо владели оружием и не давали ему ржаветь, искусно водили свои ладьи только по солнцу и звездам, не боялись никаких трудностей. Их ладьи с резными и окрашенными или позолоченными драконьими мордами на носу были не только великолепны как произведения искусства, но и прекрасно приспособлены к длинным походам в океане. Первое в истории Европы переселение через океан в необитаемую страну — великий подвиг исландцев. Правда, еще раньше до Исландии доплывали ирландские отшельники, а может быть и другие мореплаватели. Некоторые cчитают, что самый северный остров мира, упоминаемый латинскими авторами под названием Крайняя Фула (Ultima Thule), и был Исландией. Но даже если бы это было так, только исландцам удалось превратить легендарный остров в обитаемую страну. Не меньшим их подвигом: было открытие и заселение Гренландии в конце X в. (колония эта вымерла в XV в.) и открытие — за полтысячелетия до Колумба! — Северной Америки и попытка ее заселения. Среди народов-мореплавателей исландцы по праву могут претендовать на одно из самых первых мест в мире.

Из рассказа об Ингольве можно также составить себе некоторое представление о социальном и этническом составе исландских первопоселенцев. Рабы в Исландии часто убегали от своих хозяев или получали от них свободу. Историки утверждают, что рабовладение не играло существенной роли в исландском обществе с самого начала, а к концу XI в. исчезло совсем. В «Книге о заселении страны» рассказывается, что, когда швед Гардар Сваварссон, еще до Флоки, перезимовал в Исландии, у него там сбежал один человек по имени Наттфари, и с ним — раб и рабыня. Так что, в сущности, эти люди были самыми первыми поселенцами в Исландии, а не Ингольв. Но Ингольв принадлежал к знатному роду, поэтому в древнеисландских источниках ему отдано предпочтение. Таким образом, первые исландцы были люди разного социального происхождения. К концу эпохи заселения страны, т. е. к 930 г., исландцев стало, по-видимому, уже несколько десятков тысяч — примерно столько же, сколько их было в начале XIX в.

Этническое происхождение исландских первопоселенцев тоже не было единообразным. Около 85% было из Норвегии. Большинство — из западной Норвегии, но многие — из восточной Норвегии, кое-кто — из Швеции и Дании. Некоторые, в частности многие рабы, были кельтского происхождения или жили среди кельтов до переселения в Исландию. Возможно, что среди рабов были и славянского происхождения. В результате переселения в Исландию и жизни в ней из всех этих элементов образовался исландский народ. Время от времени, однако, в ученом мире возникают теории, объясняющие своеобразие Исландского народа своеобразием какого-то другого народа. Так, норвежцы склонны считать, что исландцы — это просто норвежцы. Но один норвежец опубликовал недавно двухтомный труд, в котором он доказывает, что все скандинавы, в том числе исландцы, — это просто датчане (язык всех скандинавов действительно называли иногда в древности «датским языком», и это — основной довод в пользу данного положения). Особенно часто говорят о предполагаемой роли кельтской (ирландской) примеси в исландцах. Ею, в частности, принято объяснять то, что среди исландцев меньше светловолосых, чем среди норвежцев, и немало голубоглазых, но темноволосых. А один исландец выпустил недавно труд, в котором утверждает, что выходцы из Норвегии, появившиеся в Исландии в конце IX в., образовали только верхушку исландского общества и вскоре растворились в нем, тогда как в основном исландцы — это просто ирландцы, которые якобы населяли Исландию еще до этого (но уже тогда говорили по-норвежски!). Между тем другой исландец раньше выдвинул теорию, согласно которой исландцы — это просто герулы (такое племя когда-то жило на юге Швеции и потом исчезло). Все эти теории основаны на наивном представлении, что своеобразие народа — это нечто неизменное, вечное. На самом деле своеобразие народа — это, конечно, плод его истории. Поэтому, хотя это и слишком очевидно, чтобы быть убедительным для ученого мира, все же вероятнее всего, что исландцы — это исландцы и ничего больше.

В истории народов бывают эпохи наиболее интенсивного и самобытного творчества — эпохи расцвета культуры. Они накладывают отпечаток на всю позднейшую историю культуры данного народа, а также тех народов, которые оказались в сфере его культурного влияния. Так, например, эпоха расцвета греческой культуры наложила отпечаток на позднейшую историю культуры не только Греции, но и всей Европы. Степень расцвета культуры не стоит в прямом соответствии с общим развитием общества, а также с развитием его материальной основы, его цивилизованностью: произведение, написанное гусиным пером при тусклом светильнике, может быть плодом более интенсивного и самобытного творчества, чем написанное авторучкой при электрической лампе. Все же обычно расцвет культуры народа происходит в эпоху, когда есть хоть гусиные перья, есть письменность и уже сложилось государство, в рамках которого формируется культура народа. Не так было в Исландии. Эпоха наибольшего расцвета культуры в Исландии — это самое начало истории исландского народа, эпоха дописьменная и догосударственная.

Историки еще долго будут спорить о том, что представляло собой исландское «народовластие», т. е. то общество, которое просуществовало в Исландии с эпохи ее заселения и до середины XIII в. Но несомненно, что такого общества не было в других странах, история которых известна. Своеобразие исландского «народовластия» заключалось, по-видимому, в парадоксальном сочетании того, что обычно не встречается на одной ступени развития.

В древнеисландском обществе, в частности в так называемый век саг, или в первый век существования «народовластия» (примерно 930–1030 гг.), господствовал героический и воинственный дух, унаследованный исландцами от эпохи викингов. Он ярко выражается в бытовавших в то время в Исландии героических сказаниях и в поэзии, сохранившейся от того времени. Но практически этот воинственный дух находил выход только в кровной мести — обычае, унаследованном исландцами от родового общества и занимавшем большое место в их жизни. В викингские походы ходили только некоторые исландцы, а в XI в. эти походы вообще прекратились и вскоре стали легендой. Никакого войска в Исландии не было. Никаких войн исландцы не вели. Век саг был, как устанавливают историки, веком мирного и всестороннего хозяйственного прогресса. Пастбища в стране еще не были истощены, и овцеводство — уже тогда основа хозяйственной жизни страны — процветало. К тому же у исландцев еще было достаточно кораблей для подвоза из Норвегии всего, чего им не хватало, — хлеба, леса и т. д. Впрочем, плавникового леса было тогда много и в Исландии, и постройки из него были гораздо роскошней, чем исландские постройки последующей эпохи. По подсчетам историков, в течение века саг население Исландии удвоилось. Исландцы жили мирной трудовой жизнью и несомненно ценили мир, как об этом лучше всего свидетельствует знаменитая речь годи Торгейра, в которой он, несмотря на то что сам был язычником, настоял на компромиссе между язычниками и христианами в целях сохранения мира внутри страны. Воинственный дух эпохи викингов странно сочетался в Исландии с жизнью мирных овцеводов.

В исландском «народовластии» продолжали жить институты родового общества. Поселенцы, приехавшие на одном корабле, объединялись в «хрепп» — что-то вроде сельской общины. Свободные общинники — «бонды» — составляли основную массу населения. Все члены общества обладали одинаковыми правами и одинаково участвовали в решении общих дел на своих вечах — «тингах», которые происходили весной и осенью. Выделявшаяся из среды бондов родовая знать — «хёвдинги» — еще не противостояла бондам как правящий класс. Всякий хёвдинг был в то же время бондом, и рядовые бонды не зависели экономически» от хёвдингов. Из хёвдингов выбирался жрец — «годи», власть которого была основана на доверии к нему и его авторитете. Как в родовом обществе, человек пользовался почетом и авторитетом в соответствии со своими действительными достоинствами, а не в силу своего чина или должности. Годи не имел в своем распоряжении никаких средств принуждения. Если он не оправдывал доверия бондов, его смещали. В то же время община годи — «годорд» — не была связана с определенной территорией, так что каждый бонд мог сам выбрать, к общине какого годи он принадлежит. Годи содержал капище на средства, собранные у членов годорда, поддерживал мир в своем годорде, предводительствовал на жертвенных пирах и на тинге, надевая на руку священное кольцо, которое обычно лежало на алтаре в капище.

В конце эпохи заселения страны — в 930 г. — был принят закон, по которому каждый год в июне месяце на Полях Тинга собиралось на две недели всеисландское вече — «альтинг». Не меньше, чем один из каждых девяти членов годорда, должен был ехать со своим годи на альтинг. Те, кто не хотели ехать на альтинг, оплачивала путевые издержки тем, кто ехал. Для многих из них это было довольно дальней поездкой. Так, для жителей восточных фьордов поездка туда и обратно вместе с пребыванием на Полях Тинга занимала около семи недель. На альтинге принимались законы и производился суд по всем делам, которые не могли быть решены на местных тингах. Все годи вместе — их первоначально было тридцать девять — составляли законодательный и судебный совет — «лёгретту», которая собиралась одновременно с альтингом. Лёгретта выбирала «законоговорителя» — всеисландского старейшину. Его обязанностью было знать и помнить законы и возвещать их со Скалы Закона. Он выбирался сроком на три года, и многие законоговорители выбирались по нескольку раз. Однако вне альтинга он никакой власти не имел.

Хреппы, тинги, годорды — все это по своему характеру институты родового общества, и они совсем не похожи на государственные институты, которые в ту эпоху складывались повсюду в Скандинавии. Государство возникало там в результате перерастания власти военного вождя — «конунга» — в королевскую власть. Но в Исландии военный вождь был не нужен, и там этого не произошло. В Исландии не было никакой центральной исполнительной власти, никакой военной силы, противопоставленной народу, ни чиновничества, ни канцелярий, ни полиции, ни тюрем. Вполне возможно, что, как утверждают древнеисландские источники, притеснения со стороны Харальда Прекрасноволосого, короля, объединившего Норвегию, были причиной переселения из Норвегии в Исландию многих первопоселенцев. В таком случае история исландского народа началась с бегства от государства.

Но все это не значит, что в Исландии эпохи «народовластия» не было порядка и законности. «У них нет другого короля, кроме закона», — сказал об исландцах Адам Бременский, немецкий историк XI в. В Исландии не было органа, который следил бы за выполнением решений альтинга. Оно было делом самих истцов или любого, кто брал на себя их выполнение. Но именно поэтому законы, действовавшие в древнеисландском обществе, были исключительно обстоятельны как в отношении предусматриваемых преступлений и наказаний, так и в отношении самой судебной процедуры. В древнеисландских памятниках встречается множество юридических терминов, выражающих настолько частные или своеобразные понятия, что их совершенно невозможно перевести ни на какой современный язык. Обстоятельность древнеисландских законов подчас граничит, с современной точки зрения, с формализмом. Но этот юридический формализм — тоже своеобразный пережиток родового строя и характерной для этого строя тенденции к мелочной обрядовой регламентации. Он не имеет ничего общего с формализмом государственных канцелярий. Понятия «закон» и «общество» для исландца той эпохи совпадали. Для обозначения исландского общества как целого не было другого слова, кроме того, которое значило одновременно и «закон», и «общество», тогда как для обозначения норвежского или любого другого общества, в котором существовало государство, употреблялось слово, которое одновременно значило и «государство», и «насилие».

Тем не менее, как это ни странно, исландское «народовластие» с самого начала несомненно не было родовым обществом. Старые институты, попав в новые условия, претерпели существенные изменения, и дальнейшая их история показывает, как далеко старые институты могут отойти от того, чем они первоначально были. Родовые связи были порваны еще при заселении Исландии. Уже из рассказа об Ингольве очевидно, что в Исландии с самого ее заселения существовало индивидуальное хозяйство. Частная собственность на землю господствовала. Это видно, например, из того, что названия жилья образовывались от имен отдельных людей. Во владении общины оставались только более отдаленные выгоны, леса и воды. Имущественное неравенство было уже довольно значительным. Очевидно также, что индивидуум выделился из родового коллектива не только хозяйственно, но и, так оказать, идеологически. Ни от какой другой древней эпохи — не говоря уже о бесписьменных эпохах — не сохранилось такого огромного множества сведений об отдельных людях, как от эпохи исландского «народовластия», два первых века которой были бесписьменными. Одних первопоселенцев известно около четырехсот. Именные указатели к «сагам об исландцах» — произведениям, в которых речь идет об исландцах века саг, — насчитывают около семи тысяч имен. При этом многие из тех, о ком говорится в этих сагах, — это несомненно яркие и сложные индивидуальности, как например знаменитый скальд Эгиль Скаллагримссон, жизнь которого рассказывается в одной из этих саг.

В век саг культура в Исландии была едина, не только в том смысле, что она была одинакова для всего общества, но также и в том смысле, что исландцы сознавали себя единым народом, называли себя «исландцами» и противопоставляли себя другим народам, в частности — своим ближайшим родичам — норвежцам. Основной причиной того, что исландский народ осознавал свое единство, был, по-видимому, альтинг. На него приезжали рядовые бонды и хёвдинги, иноземные купцы и посланцы иностранных правителей, оружейники и швецы, пивовары и фокусники, бездомные бродяги и, как говорится в сагах, «все самые умные люди страны». В общей сложности собиралось несколько тысяч человек. На альтинг приезжали, чтобы добиться правды и справедливости, обменяться новостями, обсудить текущие события или просто — на людей посмотреть и себя показать. На альтинг собирались, как на всенародный праздник. На нем знакомились, заключали торговые сделки и браки, учились законам и судебной процедуре, состязались в играх, слушали рассказы о путешествиях в дальние страны, рассказывали саги, исполняли стихи. Альтинг считают колыбелью исландской литературы и сравнивают его роль в жизни исландского общества с ролью столичного города, в котором сосредоточена культурная жизнь страны и расцвет которого обусловливает расцвет культуры народа. Следовательно, альтинг подразумевает гораздо большую централизацию культуры, чем та, которая возможна в родовом обществе. В истории бесписьменных обществ он, конечно, нечто совершенно беспримерное.

И еще один парадокс древнеисландского общества. Уже из рассказа об Ингольве, первом поселенце в Исландии, очевидно, что исландские первопоселенцы верили в существование множества сверхъестественных существ — богов, великанов, карликов и т. д., а также в эффективность разных варварских обрядов — жертвоприношений и т. п. В «Книге о заселении страны» сообщается, что первый исландский закон, принятый еще в языческое время, предписывал снимать с корабельного носа драконью голову с разинутой пастью, подплывая к берегу, чтобы не попугать духов страны. О множестве других первобытных верований и обрядов рассказывается в древнеисландских памятниках. Среди первопоселенцев было, правда, некоторое количество христиан. Но язычество господствовало. Письменности в Исландии не было до XII в., если не считать рунической письменности. Рунических надписей от этой эпохи в Исландии не сохранилось, но, вероятно, как всюду в Скандинавии, руны использовались главным образом в магических целях и были известны очень немногим. Вместе с тем, по-видимому, уже в век саг господствовало удивительно свободное отношение к религии. В древнеисландских памятниках неоднократно говорится о людях, которые верили только «в свою мощь и силу». Язычники в Исландии проявляли полную терпимость по отношению к христианам. Из рассказа о принятии христианства видно, что христианские миссионеры проповедовали на альтинге, служили там мессы, устраивал шествия к Скале Закона с крестами и кадилами. Когда во время споров между христианами и язычниками началось извержение вулкана, которое угрожало уничтожением дома одного из поборников христианства, и язычники истолковали это как проявление гнева богов, годи Снорри Торгримссон — а он был язычником — сказал: «Интересно, на что гневались боги, когда извергалась та лава, на которой мы сейчас стоим?». Такое же ироническое отношение к языческим богам характерно для «Перебранки Локи» и «Песни о Харбарде» — песням «Старшей Эдды», в которых боги переругиваются, обвиняя друг друга в разных пороках и преступлениях. Между тем эти песни, как обычно считается, возникли в языческое время и не содержат никаких элементов христианской идеологии.

Исландское христианство было в первые века «народовластия» тоже очень своеобразно. В нем не было ни аскетизма, ни нетерпимости. Многоженство — пережиток старых форм брака — продолжало оставаться довольно обычным, даже среди священников. Так, знаменитый хёвдинг Йон Лофтссон, у которого воспитывался Снорри Стурлусон, открыто содержал вторую жену, хотя имел сан дьякона. Введение христианства сказалось только изживании некоторых варварских обычаев — права оставлять своего новорожденного ребенка на съедение диким зверям, поединка как средства решения тяжбы и т. д. Годи и год орды сохранились и при христианстве, но были теперь связаны не с капищем, а с церковью. Епископы выбирались на альтинге. Священники носили оружие и были теми же хёвдингами. Некоторые из них, как например знаменитый Сэмунд Мудрый, бывали л учились в европейских культурных центрах. Но церковная, латиноязычная ученость сочеталась в них со знанием народной, языческой традиции. Языческая мифология продолжала занимать исландцев и после принятия христианства. Поэтому она нашла отражение в письменности и, несмотря на то что христианство стало официальной религией в Исландии тысячу лет тому назад, до сих пор остается важным элементом исландской национальной культуры.

Своеобразие отношения исландцев к религии больше всего проявилось в том, как в июне 1000 г. произошла христианизация Исландии. В результате споров на альтинге между христианами и язычниками дело приняло сначала такой оборот, что в Исландии образовались две общины, каждая со своими законами. После переговоров с Халлем из Сиды, предводителем христиан, годи Торгейр — он был тогда законоговорителем — удалился в свою палатку, закрылся с головой плащом и пролежал так весь день и следующую ночь, не говоря ни слова и думая. На утро в понедельник 24 июня Торгейр созвал народ к Скале Закона и произнес свою знаменитую речь. Он призывал к осмотрительности и сдержанности. Плохо будет, говорил он, если закон не будет един в стране, возникнут междоусобицы и распри, от которых страна запустеет. Он привел в качестве примера войну между королями Норвегии и Дании, которая тянулась до тех пор, пока народы этих стран сами не заключили между собой мир вопреки воле королей. Торгейр предложил сделать так, чтобы обе стороны получили некоторое удовлетворение и в стране был один закон и один обычай. «Если закон не будет един, то и мира не будет», — закончил он свою речь. И все согласились принять тот закон, который он провозгласит. По его предложению, христианство было принято как официальная религия, но некоторые языческие законы оставались в силе и разрешалось совершать языческие жертвоприношения негласно.

Таким образом, в противоположность тому, что происходило, например, в Норвегии, где христианство вводилось силой оружия и под угрозой пыток, в Исландии принятие христианства было полюбовной сделкой между христианами и язычниками. Это, конечно, в основном результат того, что в Исландии не было королевской власти, не было государства, т. е. институтов, которые нуждались в поддержке церкви и поэтому преследовали ее противников. Впрочем, историки полагают, что Торгейром руководили и внешнеполитические соображения: необходимость сохранить мир с Норвегией (где король Олав Трюггвасон только что ввел христианство и где несколько исландцев было задержано в качестве заложников), а также желательность облегчить сношения с другими странами, где уже раньше христианство стало официальной религией.

Тысячу лет тому назад Поля Тинга выглядели так же, как сейчас. Широкое лавовое поле, расположенное в глубокой котловине. Вокруг котловины — обрывистые уступы. Кое-где в котловине — трещины, в которых течет прозрачная ледяная вода. Рядом — большое озеро, на нем вдали — два скалистых островка. Черные скалы, мох, кустарник, и поблизости — водопад, конечно. Когда стоишь на Скале Закона — в древности она служила трибуной, — то видишь всюду по горизонту горы, а внизу — реку Эхсарау, которая при впадении в озеро разбивается на множество рукавов. За рекой — церквушка. Когда-то на ней висел «колокол Исландии», по которому Лакснесс назвал свой известный роман. Позади Скалы Закона — базальтовый обрыв, верхний край которого образует на фоне неба причудливые силуэты — так называемые ладьи викингов. Горы по горизонту — голубые, синие, серые, лиловые, в зависимости от погоды и освещения. А погода и освещение все время меняются в Исландии: часть неба — светлая, часть — темная, разрывы в тучах, полосы дождя, радуга, ярко-белые облака, блики солнца. Гора — то черная, то, когда ее осветило солнце, — оранжево-бурая. Поверхность реки — то темная, но вот ее осветило солнце, и она — светло-светло-серая или ярко-синяя с зеленоватым отливом. Как всюду в Исландии, воздух необыкновенно прозрачный и, как всюду в Исландии, кажется, что видно не только далеко в пространство, но и далеко в прошлые века.

Поля Тинга — сейчас это национальный парк Исландии — самое дорогое для каждого исландца. Здесь еще сохранились следы построек — то ли землянок, то ли палаток, в которых жили во время альтинга, и, может быть, тех самых, в которых жили знаменитые исландцы эпохи «народовластия». Здесь в июне 1000 г., на утро после бессонной ночи, произнес свою знаменитую речь годи Торгейр. Здесь в июне 1024 г. Эйнар с Тверау произнес свою не менее знаменитую речь — ее часто вспоминают исландцы в последнее время, — в которой он во имя будущего исландского народа призывал своих соотечественников не отдавать Гримсей — острова у северного побережья Исландии — норвежскому королю, чтобы не дать ему возможности расположить свое войско в непосредственной близости от Исландии и тем поставить под угрозу ее независимость. Здесь 17 июня 1944 г. на всенародном собрании была провозглашена Исландская республика и выбран ее первый президент. Поля Тинга — это символ древней исландской культуры и независимости Исландии. Поэтому исландцам обидно, когда туристы из большой страны, которым невдомек, что своеобразие и величие культуры народа не находится ни в каком соответствии с величиной этого народа или его военной мощью, на Полях Тинга не снимают благоговейно шляпы перед Скалой Закона, а обращают внимание только на ущелье, в которое принято бросать монеты, загадав желание, или омут, в котором, по преданию, топили неверных жен, — обычай, который почему-то всегда кажется иностранным туристам очень актуальным и вызывает у них оживление.

Эпоха «народовластия», как и всякая эпоха расцвета культуры, была эпохой бурного развития. То, что продолжали существовать годи, годорды, альтинг, законоговоритель и многое другое, скрывает изменения, которые произошли в исландском обществе от конца эпохи заселения страны до конца эпохи «народовластия», т. е. от начала X в. до середины XIII. Но, по-видимому, эти изменения были велики. Экономическое неравенство значительно увеличилось. Средние бонды уже часто были в экономической зависимости от хёвдингов. Появились батраки. В «Саге о Стурлунгах» говорится о вещем люде, который собирался вокруг епископа Гудмунда Доброго и поддерживал его в его распре с хёвдингами. В результате введения церковной десятины годорды стали источником дохода. Они наследовались, покупались и продавались. Крупные хёвдинги собирали их в свои руки всеми правдами и неправдами. Годорды стали своего рода государствами. Вместе с тем влияние церкви усилилось. Исландская церковь была теперь подчинена норвежскому архиепископу в Нидаросе, и норвежский король мог использовать влияние церкви в своих политических интересах. Епископы Торлак Святой и Гудмунд Добрый боролись против хёвдингов, стремясь усилить власть церкви. Но церковь становилась теперь орудием угнетения. Начали распространяться идеалы мученичества и аскетизма, культ Марии Девы и святых. Еще в XII в. были основаны первые монастыри. Правда, они, по европейским масштабам, были очень маленькими. Вместе с монастырями появилась и письменность, сначала на латинском, а потом и на исландском языке.

Но что всего больше наложило отпечаток на эпоху, — это распри между крупными хёвдингами, которые боролись между собой за власть, сосредоточивая в своих руках богатства, попирая законы, подчиняя себе подчас целые области или даже всю страну. По имени рода, который сыграл наибольшую роль в этих распрях, первая половина XIII в. называется эпохой Стурлунгов. Стурлунги, т. е. сыновья Стурлы из Хвамма — Торд, Сигхват и Снорри — и его внуки, не были потомственными крупными хёвдингами. Богатство и власть не были унаследованы ими, и они не имели опоры в какой-то определенной части страны. Именно поэтому они искали опоры в разных ее частях, пытаясь распространить свою власть на всю Исландию, и боролись не только с потомственными крупными хёвдингами, но и между собой. Так, Снорри Стурлусон (для своего времени — самый видный из Стурлунгов, а для потомства — самый знаменитый из всех исландских авторов) враждовал со своим племянником Стурлой Сигхватссоном. Крупные хёвдинги содержали свои постоянные дружины. Тот же Снорри Стурлусон, который, по словам «Саги о Стурлунгах», был одно время самым богатым человеком в Исландии, явился раз на альтинг в сопровождении семисот двадцати человек, причем среди них было восемьдесят норвежцев в полном вооружении, т. е., очевидно, наемных воинов. Таким образом, в стране появились военные силы, не подчиненные народу. Вероломные нападения, убийства, сожжение противника в его собственном доме, свирепые казни, всевозможные жестокости и преступления следовали одни за другими. Уже упомянутый Стурла Сигхватссон, захватив однажды сына Снорри Стурлусона, велел оскопить его и выколоть ему глаза. В «Саге о Стурлунгах» рассказывается также о том, как пленным отрубали руки и ноги. Враждовавшие между собой хёвдинги совершали походы в другие части страны, и происходили настоящие битвы. Самая крупная из них произошла 21 августа 1238 г. между Гиссуром Торвальдссоном и Стурлой Сигхватссоном при хуторе Эрлихсстадире. В этой битве было убито 56 человек — все они известны по именам, в том числе сам Стурла, его три брата и отец. Битва при Эрлихсстадире — это самая крупная битва, которая когда-либо произошла в Исландии. А в ночь на 22 октября 1253 г. зловещую славу приобрел хутор Флюгумири, где Гиссур Торвальдссон только что справил свадьбу своего сына с дочерью одного из Стурлунгов. В эту ночь хутор был сожжен, и в огне погибло 25 человек, в том числе — жена Гиссура и все его три сына. Сам Гиссур спасся, спрятавшись в зарытом в землю чане с кислой сывороткой и просидев там до тех пор, пока поджигатели не уехали.

В своей борьбе за власть исландские хёвдинги искали поддержки у норвежского короля, а норвежские правители использовали распри между исландскими хёвдингами для распространения своей власти на Исландию. В этой политической игре участвовал, по-видимому, и Снорри Стурлусон. Еще во время своего первого пребывания в Норвегии, когда норвежские правители — король Хакон и ярл Скули — чуть не предприняли военный поход против Исландии, он получил от них сначала звание скутильсвейна, а потом лендрманна — высшее звание после ярла — и обещал уговорить исландцев подчиниться норвежским правителям. А во время второго пребывания Снорри в Норвегии ярл Скули, по-видимому, обещал ему звание ярла. Правда, в конце концов Снорри проиграл в этой политической игре: в ночь на 23 сентября 1241 г. он был убит за ослушание королю в подвале собственного дома людьми Гиссура Торвальдссона, который позднее получил от короля звание ярла.

Связи с Норвегией вообще усилились в эту эпоху, хотя у исландцев уже давно не было своих кораблей (и это тоже было одной из причин того, что Исландия становилась зависимой от Норвегии). Исландское «народовластие» фактически превратилось в государство, во главе которого стояли крупные хёвдинги. Но эти хёвдинги не сумели создать достаточно сильную государственную власть и поплатились за это: немного позднее они вообще исчезли с арены истории. Распрями между ними воспользовался норвежский король, который и раньше протягивал руку к Исландии. В 1262 г. на альтинге исландские бонды — они уже давно страдали от правления хёвдингов и притеснений с их стороны — дали согласие платить подать норвежскому королю и принесли ему присягу. «Народовластие» потерпело окончательное крушение. Независимость и свобода были потеряны Исландией надолго.

В довершение всего в конце XIII в. суровые стихийные бедствия посетили страну: эпидемии, голод, очень холодные зимы, извержения вулканов, землетрясения. Наступил многовековой застой и упадок.

Таким образом, XIII век был черным веком в истории Исландии, веком жестоких междоусобиц, крушения демократии, потери независимости, суровых стихийных бедствий. Тем не менее — и, может быть, это наибольший парадокс древнеисландского общества — XIII век был веком самых больших достижений в истории исландской культуры. Именно в XIII в. было записано все, что сохранилось от древнеисландской поэзии, в частности песни «Старшей Эдды» и поэзия скальдов. Именно в XIII в. были написаны все самые самобытные древнеисландские прозаические произведения, в частности «Младшая Эдда», все «саги об исландцах» и лучшая из королевских саг — «Хеймскрингла».

Но те, кто писали эти произведения, не считали нужным сообщать о себе. В «Саге о Стурлунгах», которая почти современна описываемым в ней событиям и, следовательно, несомненно исторична, приводится огромное множество имен и фактов, в частности в ней подробно рассказывается о Снорри Стурлуссоне, имущественных и семейных делах и действиях этого искусного политика, властолюбца и стяжателя, который был причастен ко всем распрям жестокой и кровавой эпохи Стурлунгов, хотя сам никогда не принимал участия в сражениях. Все наши сведения о нем — из этой саги. Но только благодаря случайности нам известно, что именно он был автором таких знаменитых произведений, как «Младшая Эдда» и «Хеймскрингла». Ни слова не говорится об этом в «Саге о Стурлунгах», а о том, что он «составлял» какие-то «книги саг», сообщается в ней только мимоходом, в связи с тем, что Стурла Сигхватссон велел сделать с них списки. Нигде в древнеисландских памятниках не говорится ни слова о том, кто был автором «саг об исландцах» — самого замечательного из всего, что создано исландцами. Ни об одной из этих саг неизвестно, кто был ее автором. Все, что составляет гордость и славу исландского народа и всего скандинавского севера, было записано или написано в XIII в. В этом веке исландцы совершили героический подвиг в области культуры. Но можно было бы подумать, что те, кто совершали его, хотели сделать его еще более героическим, оставив его анонимным, или что верные себе исландцы и тут сочетали несочетаемое: творческий гений великих писателей и анонимность народного творчества.

В древности исландцы строили свои дома и капища или церкви в основном из дерева, и поэтому постройки того времени не сохранились. Позднее, в продолжение веков застоя и упадка, жилища исландцев стали гораздо более бедными. Все, что сохранилось от прошлого в Исландии, — это очень немногочисленные и скромные каменные постройки XVIII и XIX вв. Старейшим зданием Исландии считается церковь в Хоуларе — в древности епископской резиденции и культурном центре. Эта церковь XVIII в. Если не считать одной деревянной постройки на хуторе Кельдуре, которая, может быть, частично восходит к XIII в., никаких древних архитектурных памятников прошлого в Исландии нет. Тем более Дорог исландцам единственный материальный памятник их древней культуры — рукописи. Исландцы очень болезненно воспринимают то, что все древние исландские рукописи до сих пор находятся вне Исландии. В XVII в., который был для Исландии наиболее мрачным временем, множество древних пергаментов совсем погибло. Тогда же их стали усиленно вывозить в Данию и Швецию — там в это время пробудился интерес к национальной истории, и ученые этих стран начали понимать значение древне-исландских памятников для истории Скандинавии. Исландские пергаменты посылались в подарок датским ученым или датскому королю, скупались и вывозились в Данию и Швецию. Всего больше исландских пергаментов попало в Копенгаген, немало — в Стокгольм и Уппсалу, кое-что в Англию, Германию, Голландию, Норвегию. В Исландии не осталось ни одного.

Древние пергаменты не потому дороги исландцам, что они художественно выполнены и красивы. Как правило, они беднее и меньше украшены миниатюрами, чем средневековые пергаменты других стран. Кроме того, они обычно покоричневели от времени, закоптились, покоробились, подгнили, порвались. В Исландии их читали вслух при коптящем светильнике в сыром помещении, по ним учились читать в детстве, их передавали из хутора в хутор и из поколения в поколение, их зачитывали до полного износа. Древние литературные памятники продолжали сохраняться в рукописях и после введения книгопечатания в Исландии. Печаталась только церковная литература. Рукописи продолжали списываться еще в XIX и даже в XX в. Но древние пергаменты дороги исландцам и не потому, что только в них можно прочесть памятники древнеисландской литературы. В XVII в. в Исландии начали переписывать пергаменты на бумагу, и сохранилось много таких бумажных списков. Еще в XVI в. в Дании начали издавать древнеисландские памятники, и с тех пор накопилось множество их изданий. Немало древнеисландских пергаментов издано фототипически, т. е. полностью воспроизведено в фотографиях. Конечно, не все древние рукописи достаточно изучены, и в сущности конца изучения рукописи и не может быть. Многие текстологические проблемы еще не решены, а может быть никогда не будут решены, потому что сохранились далеко не все существовавшие в Исландии рукописи и часто плохо сохранились. Однако рукописи все больше уступают место их фотографиям. В частности, рукописи, как правило, значительно менее четки, чем их фотографии, снятые с подошью ультрафиолетовых лучей.

Тем не менее понятно то благоговение, та любовь, о которыми исландцы относятся к своим древним пергаментам. Они немые свидетели того, как жила в народе его древняя литература и какую большую роль она играла в его жизни. И то, что они столько времени были на чужбине, вне Исландии, придает им в глазах исландцев особый ореол. Судьба этих национальных реликвий как бы символизирует судьбу исландского народа, который в продолжение многих веков терпел нищету и притеснения и в конце концов вынужден был своими руками отдать чужестранцам то, что было его высшим достижением, его славой, его утешением в нужде и бедствиях, — свою древнюю литературу.

В одном из зданий старого Копенгагена есть комната с невысокими стеллажами. В ней хранится самое большое собрание древнеисландских рукописей — так называемое Арнамагнеанокое собрание. Арнас Магнеус — это латинизированное имя Ауртни Магнуссона, исландца, который в конце XVII – начале XVI
Пользователь offlineПрофайлОтправить личное сообщение
Вернуться к началу страницы
+Цитировать сообщение

ОтветитьОпции темыСоздать новую тему
1 человек читают эту тему (1 гостей и 0 скрытых пользователей)
0 пользователей:
 

Упрощенная Версия Сейчас: 10th August 2020 - 05:29

Ссылки: